Точно так же и отличная от Тикамацу позиция самих Кураты и Кикути продиктовала изменения в описаниях, содержащихся в «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра», которые демонстрируют характер этих изменений. Курата рассказывает о смерти дочери Сюнкана, Кикути – о том, какой плодородной была земля на острове. Таков Сюнкан этих писателей, что оказалось удобным для изображения и «страдающего Сюнкана», и «нестрадающего Сюнкана». Сюнкан, каким представляю его я, сходен с Сюнканом Кикути. Только его Сюнкан видит источник умиротворения в жизни для людей, а мой – не только в этом.
Сюнкан в пьесах театра Но и Театра марионеток остаётся в полном одиночестве на заброшенном бесплодном острове, но всё равно он предстаёт перед зрителем во всём своём величии. Только я сегодня не могу воспринять это его величие.
Особенностью иероглифов является то, что, кроме передачи определённого значения, они вызывают ещё и эстетические чувства самой своей формой. Слоговая же азбука – всего лишь знаки фонетические, имея в виду, разумеется, их употребление. Прародители знаков слоговой азбуки – иероглифы. Более того, употребляясь всегда вместе с иероглифами, они, естественно, своей формой, как и иероглифы, тоже рождают определённые эстетические чувства. Некоторые знаки вызывают ощущение покоя, другие, наоборот, – непокоя.
Такова одна из возможностей иероглифов и слоговой азбуки. Что же из этого следует?
У меня иногда возникает предубеждение против формы знаков хираганы. Некоторые из них я стараюсь по возможности не употреблять. Один из них напоминает мне согнутый гвоздь, не способный закрепить предшествующий ему кусок фразы. А знаки катаканы меня успокаивают. Видимо, они кажутся мне более совершенными, чем знаки хираганы. А может быть, чаще употребляя хирагану, я привык к ней, и поэтому моя реакция на знаки катаканы притупилась.
Недавно из-под песков Египта и лавы Гераклеи извлечены памятники письменности греков. Они относятся к 350–150 годам до нашей эры, то есть к промежуточному периоду между эпохами Афин и Рима. Это трактаты, стихи, драмы, речи, заметки, письма – может быть, найдено и ещё что-то. Среди авторов есть и весьма известные. Названы некоторые имена. Немало, естественно, и безымянных документов. Как близки нам по идеям эти разрозненные памятники письменности, переведённые на современный язык! Например, философ Полистрат, принадлежащий к эпикурейцам, утверждает: «Чтобы избавиться от лжи и тягот и сделать жизнь человека свободной, нужно знать великий закон сотворения всего живого». А Керкедо, философ, примыкавший к так называемым «киникам», заявив с возмущением: «Несправедливо, что распутники и скупцы купаются в роскоши и лишь я один беден!.. Неужели справедливость слепа, как крот? Неужели глаза Фемиды (богини справедливости) застланы пеленой?» – высказывает такую смелую мысль: «Пусть всё останется как есть, и пусть моей долей будет спасать больных и милосердствовать бедным». Лет за тридцать до него Феникс из Колофона сочинил такое сатирическое стихотворение: «Каждый хочет дружить с богачом. Имея деньги, легко обрести любовь богов. Но стоит обеднеть, и тебя возненавидит даже мать родная». Наконец, Диоген указывает путь спасения: «По-моему, люди испытывают неисчислимые страдания от самых нелепых вещей… Я уже старик. Моя жизнь на закате. Занимаюсь лишь тем, что проповедую своё учение… Все люди Вселенной погрязли во лжи. Словно стадо немощных овец».
Видимо, подобные идеи существовали во все времена, во всех странах. В общем, прогресс человечества подобен движению улитки.
На далёком Западе прилагают неимоверные усилия для создания произведений, насыщенных метафорами и сравнениями. Мы же все воспитывались в нынешней Японии, где так трудно жить, поэтому не имеем возможности не только тратить на метафоры огромные усилия, но даже просто создавать произведения, верно передающие наши мысли. Несмотря на это, у нас всё же сохранилось сердце, позволяющее влюбиться в прелесть метафор людей Запада.
«Лицо Цвингареллы было похищено косметикой, но чувствовалось, что под нею, словно вода под тонким льдом, таится что-то прекрасное».
