Я не хочу умереть от холеры. Мне отвратительна лишённая благообразия смерть, сопровождаемая рвотой и поносом. Прочитав о том, что Шопенгауэр, боясь холеры, бежал от неё, я искренне сочувствовал ему. Сочувствовал, может быть, даже больше, чем его философии.
Однако в эпоху Шопенгауэра ещё не знали, что холера передаётся через пищу. Но я, благодаря тому, что родился в наше время, точно знаю это и поэтому ем только варёное, пью только солёно-кислый лимонад, прибегаю к тщательнейшей профилактике. Меня теперь высмеивают за трусость, но трусость – добродетель, свойственная только цивилизованному человеку. Чем более труслив человек, тем больше – втрое, в девять раз – превосходит он короля готтентотов.
Воздушные змеи в виде ромба. Воздушные змеи, запущенные в небо Сан-Монтано. Там носится множество воздушных змеев.
Летние мандарины и бананы, продающиеся у дороги. Они точно блестят в лучах солнца, отражающихся от мостовой. Над городом носятся ласточки.
Ивы, провожающие гостей района красных фонарей Маруяма.
Переброшенный через канал каменный мост Мэганэбаси. На мосту соломенные шляпы прохожих. А вот подплывает стайка уток, сверкающих на солнце белизной.
Ящерица на каменных ступенях храма Нанкиндзи.
Флаг Китайской республики. Дымящий английский корабль. «Прикрывающие порт горы сверкают молодой листвой…» Полысевший Сайто Мокити. Лоти. Чэнь Наньпинь. Нагаи Кафу.
Наконец, «Японский храм Матери Божьей» и Дева Мария внутри храма. Васильки вперемешку с колосками пшеницы. Огоньки свеч там, куда даже днём не проникает солнечный свет. За окном далёкий Сан-Монтано.
Макушки деревьев, укрытые моросящим осенним дождём. Сверкающие на этом дожде крыши домов. Собаки спят на мешках для угля, куры замерли в одной-единственной клетке.
Дом мастера по литью Катори Ходзумы, в саду которого на деревьях висят ядовитые огурцы.
Дом художника Косуги Мисэя, прильнувший к живой изгороди из бамбука, покрытого густой листвой.
Дом богача Касимы Рюдзо, во дворе которого огромный зелёный газон.
Дом поэта жанра хайкай Такии Сэссая, выходящий на грязную дорогу.
Дом поэта Муроо Сайсэя с каменной плитой у входа, около которого красиво растёт низкорослый бамбук.
Чайный домик Тэндзэндзи сёкэн, у которого растут дубы и гинкго, а по вечерам над входом зажигается фонарь.
Сёдзи, защищающие от моросящего осеннего дождя на улице. Хибати, спасающая от холода, который несёт моросящий осенний дождь. Сидя у стола из красного сандалового дерева, я, зажав в зубах сигару за одну иену восемьдесят сэнов, рассматриваю рисунок курицы Итиютэя.
Мне кажется, я уже давно хотел иметь картину Тайги. Но не могу утверждать, что не жалел денег, даже на такого художника. Всё же меня не оставляло желание купить хотя бы одно его какэмоно, но не дороже чем иен за пятьдесят.
Тайга великий художник. Живший в беспросветной нужде, Айгай Такахиса распродал всё, но какэмоно Тайга оставил себе. За картину такого выдающегося мастера недорого заплатить и несколько сотен иен. А мне, только из-за хронического безденежья, хочется, чтобы она стоила пятьдесят. Однако, когда речь идёт о работе Тайги, отдать за неё пять миллионов иен или пятьдесят – одинаково дёшево. Лишь жалкий обыватель способен думать, что ценность произведения искусства можно перевести в чеки или денежные купюры.
Судя по словам Сэмюэла Батлера, он хотел приобрести «за сорок шиллингов хорошего, в сохранном состоянии Рембрандта». И ему действительно дважды попадался до смешного дешёвый Рембрандт. Один раз он не купил, потому что картина стоила фунт, но в другой раз, посоветовавшись со своим приятелем Годином, приобрёл её. Что это была за картина, сколько он за неё уплатил – неизвестно. Купил он её в 1887 году на Стренде (Лондон) у входа в ломбард.
Этот случай говорит о том, что моё желание купить Тайгу за пятьдесят иен не такое уж безумное. Вдруг в какой-нибудь жалкой лавчонке старьёвщика на узкой улочке завалялся выполненный чёрной тушью пейзаж Сансё Кёка, мечтаю я временами, когда мне становится грустно, в надежде, что Мироку одарит меня таким земным благом.
Давным-давно, в своей новелле «Ворота Расёмон», я написал, что на щеке главного героя, слуги, был огромный прыщ. Честно говоря, я исходил только из предположения, что в те давние времена у людей эпохи Хэйан[44] почти всегда бывали прыщи, к тому же из «Сакэйки» узнал, что прыщи были тогда настоящей бедой; правда, слово «прыщ» звучало чуть иначе и писалось, конечно, по-другому.
Это моё открытие вряд ли привлечёт внимание рядового читателя, но всё же.
В моей новелле «Генерал» власти вычеркнули немало строк. Но вот в сегодняшней газете я прочёл, что нуждающиеся инвалиды войны прошли по улицам Токио, неся такие, например, плакаты: «Мы стали трамплином для их превосходительств, беспардонно обманувших нас», «Нас обманули призывом не поминать старое». Хорошо ещё, что власти не додумались стереть с лица земли самих инвалидов.
