Семья Синскэ была бедной. Правда, они не принадлежали к низшему сословию, когда приходится жить в каком-нибудь бараке под одной крышей с другими семьями. Их бедность была бедностью среднего сословия, когда видимость внешнего благополучия удаётся поддерживать лишь ценой мучительных усилий. Отец Синскэ был чиновником в отставке, и, если не считать процентов от весьма скромных сбережений, ему приходилось на пятьсот иен пенсии содержать и служанку, и пятерых домочадцев. Конечно же, необходимо было экономить и ещё раз экономить. Жили они в домике из пяти комнат с прихожей, у них был даже свой собственный крошечный садик с воротами. Но новую одежду для всех без исключения членов семьи шили крайне редко. Вечерами отец довольствовался плохим сакэ, которое не подавалось даже гостям. Мать прятала под хаори порванный пояс. Синскэ тоже приходилось нелегко. Он до сих пор помнит свой пахнущий лаком письменный стол. Его купили подержанным, но зелёное сукно, которым был обтянут верх, и поблёскивающие золотом запоры ящиков выглядели вполне прилично. На самом же деле сукно оказалось слишком тонким, а ящики никогда не открывались с первого раза. Это был не столько стол, сколько символ их дома, символ жизни их семьи, вынужденной постоянно заботиться о сохранении внешней благопристойности…
Синскэ ненавидел свою бедность. Эта ненависть, так мучившая его в детстве, оставила неизгладимый след в его душе. Он не мог покупать книги; не мог ходить в летнюю школу; не мог сшить себе новое пальто, а его сверстники всё это могли. И он им завидовал, иногда настолько, что готов был возненавидеть. Однако даже самому себе он никогда бы не признался в этой зависти и этой ненависти: ведь он их презирал, чувствовал себя куда умнее, – но, что бы он там ни чувствовал, примириться с бедностью было невозможно. Он ненавидел любые её проявления – ветхие циновки, тусклые лампы, порванную китайскую бумагу на сёдзи с узором из листьев плюща. Но это ещё ничего. Хуже всего, что он ненавидел своих родителей – ненавидел за то, что они родили его жалким бедняком. Особенно велика была его ненависть к отцу, который был ниже его ростом и лыс. Отец часто посещал родительские собрания в школе. Синскэ всегда стыдился за него перед друзьями. Одновременно он стыдился собственной низости – ведь он стыдится родного отца. От его «Записок без самообмана», которые он, подражая Куникиде Доппо, начал писать в то время, осталось несколько листков пожелтевшей линованной бумаги. «Я не люблю ни отца, ни мать, – написано на одном из них. – Не то чтобы я их не любил вовсе. Нет, разумеется, они мои отец и мать, и я их люблю. Но мне очень не нравится, как они выглядят. Конечно, благородный человек не должен судить о других по их внешности, а тем более злословить о внешности собственных родителей, – но всё равно мне очень не нравится, как они выглядят…»
Но ещё более самой бедности Синскэ ненавидел порождённую этой бедностью ложь. Мать часто дарила родственникам бисквиты, уложенные в коробки от Фугэцу, но содержимое коробок не имело никакого отношения к Фугэцу, это была продукция местных дешёвых лавчонок. Да и отец тоже – с какой верой в собственные слова говорил он об «усердии в служении, воздержанности, воинской чести». Если принимать его наставления всерьёз, то, имея, к примеру, старый том «Гёкухэн», нечего и думать о приобретении китайско-японского словаря, ибо это, с одной стороны, есть проявление недостойного стремления к «чрезмерной роскоши», а с другой – свидетельство «слабости духа, неподобающей истинному воину». Впрочем, Синскэ и сам, не уступая ни отцу, ни матери, постоянно громоздил одну ложь на другую. Он делал это для того, чтобы хоть на один сэн увеличить сумму в пятьдесят сэнов, которая каждый месяц выдавалась ему на карманные расходы, и купить какую-нибудь совершенно необходимую ему книгу или журнал. Он притворялся, будто потерял сдачу, выдумывал, что ему надо купить тетрадь или внести членские взносы в научное общество, то есть постоянно изобретал разнообразные более или менее убедительные предлоги для того, чтобы выманить деньги у отца или матери. А если денег всё равно не хватало, старался подольститься к родителям и вынудить их увеличить ежемесячно выдаваемую ему сумму. Начинал он обычно со своей старой матери, которая всегда его баловала. Разумеется, собственная ложь была ему так же противна, как и родительская, тем не менее он продолжал врать, причём врал изощрённо и коварно. Несомненно, он вынужден был делать это, но, с другой стороны, несомненно и то, что, обманывая, он каждый раз испытывал какое-то болезненное удовлетворение – вроде того, какое ощущаешь, когда убиваешь Бога. И если его и можно было считать испорченным ребёнком, то только с этой точки зрения. На последней странице его «Записок без самообмана» сохранились такие строки: «Доппо говорил, что любит любовь. Я же пытаюсь ненавидеть ненависть – ненависть по отношению к бедности, к вранью, ко всему…»
