Более того, он никогда так не ненавидел своих учителей, как в школьные годы. Возможно, каждый из них сам по себе был не таким уж и плохим человеком, но «чувство ответственности за воспитательную работу» и особенно право наказывать учеников невольно превращали их в деспотов. Не гнушаясь никакими методами, они старались привить ученикам собственные, весьма далёкие от объективности взгляды. Один из них – учитель английского языка, имевший прозвище Дарума, неоднократно подвергал Синскэ телесному наказанию, якобы за дерзость. Дерзость же эта заключалась только в том, что Синскэ читал Доппо или Катая. Был там ещё учитель со вставным левым глазом, преподававший родной язык и китайские тексты. Того раздражало, что Синскэ не проявляет интереса к воинским искусствам и спортивным соревнованиям. И он не упускал случая поиздеваться над мальчиком: «Баба ты, что ли?» Иногда Синскэ, не выдержав, огрызался: «А вы, господин учитель, разве мужик?» Конечно же, учитель строго наказывал его за непочтительность. Было много и других случаев. Если перечитать написанные на пожелтевшей от времени бумаге «Записки без самообмана», то станет ясно, что Синскэ постоянно подвергался унижениям. А поскольку у него было сильно развито чувство собственного достоинства, он всегда упрямо стремился защитить себя и дать отпор тому, кто его оскорблял. Если бы не это, он в конце концов, как это случается со многими испорченными подростками, стал бы себя презирать. Закалить же свой дух ему помогали «Записки без самообмана».
«Меня награждают многими бранными кличками, которые, в общем, можно разделить на три типа.
Тип первый – Неженка. Это значит, что физической силе я предпочитаю силу духа.
Тип второй – Праздный Мечтатель или Бездельник. Это значит, что я ценю вещи не только за пользу, но и за красоту.
Тип третий – Зазнайка. Это значит, что я никогда никому не позволяю унизить своё достоинство».
Однако нельзя сказать, что все без исключения учителя стремились унижать Синскэ. Некоторые приглашали его к себе в дом побеседовать за чашкой чая. Другие давали читать английские романы. Синскэ хорошо помнит, как однажды – он тогда только закончил четвёртый класс – среди этих романов ему попались «Записки охотника» в английском переводе, и он их с восторгом прочёл. Но всё же в большинстве случаев «чувство ответственности за воспитательную работу» мешало сближению с учителями. Завоёвывая их расположение, трудно было забыть о том, что они наделены властью, а потому всегда приходилось невольно подлаживаться, что было неприятно. Впрочем, ещё отвратительнее было потворствовать их гомосексуальным наклонностям. В присутствии учителей Синскэ просто не мог держаться естественно. Иногда, демонстративно вытащив из портсигара папироску, он с нарочитой развязностью принимался пересказывать содержание спектакля, который смотрел с галёрки. Учителя же неизменно расценивали подобные вольности как отсутствие почтительности. И были, наверное, правы. Синскэ не принадлежал к числу учеников, которые вызывают симпатию. На старой фотографии, сохранившейся на дне его сундучка, запечатлён болезненный и хилый подросток с несоразмерно большой головой и озорно сверкающими глазами. К тому же этот бледный подросток больше всего на свете любил задавать каверзные вопросы и мучить добрых учителей!
На экзаменах Синскэ всегда получал самые высокие баллы. И только его отметка по поведению никогда не поднималась выше шести. Глядя на арабскую цифру 6, он всегда представлял себе учительскую и обменивающихся насмешливыми улыбками учителей. Учителя и в самом деле пользовались отметками по поведению, чтобы унизить его. Именно из-за этой шестёрки ему никогда не удавалось подняться выше третьего места. Он ненавидел такую мстительность, ненавидел учителей, которые мстили ему. И даже теперь… впрочем, нет, теперь он забыл о так мучившей его в те годы ненависти. Средняя школа была для него дурным сном. Но, может быть, это и к лучшему. По крайней мере Синскэ научился превозмогать одиночество. Если б не это, в те годы ему приходилось бы ещё тяжелее, чем теперь. Как ему мечталось когда-то, он стал автором нескольких книг, однако в конечном счёте не приобрёл ничего, кроме полнейшего одиночества. Сегодня, когда он примирился
