Страсть к чтению овладела Синскэ ещё в младшей школе. Разбудил в нём эту страсть томик «Речных заводей» из «Императорской библиотечки», обнаруженный на дне отцовского книжного сундучка. Устроившись под тусклым светом лампы, большеголовый школьник снова и снова перечитывал «Речные заводи». Более того, ему даже не надо было открывать книгу: дав волю своему воображению, он отчётливо видел знамя «Именем Неба», тигра на холме Цзинъянган, человеческую печень, свисающую с балки в доме Чжан Цина. Фантазии? Эти фантазии были куда реальнее самой реальности. Сколько раз, препоясавшись деревянным мечом, он выходил на задний двор, где сушился рапс, и вступал в сражение с персонажами «Речных заводей»: с Ху Саньян по прозвищу Зелёная в один чжан, с татуированным монахом Лу Чжишэнем. В те годы эта страсть владела им безраздельно. Сколько ночей он просидел с книгой до самого утра! И не только ночей – он читал во время обеда, читал в уборной, читал, когда ехал куда-то и даже когда шёл. Разумеется, деревянный меч давно был заброшен. Но он часто смеялся и плакал над книгой. С каждой новой книгой он словно рождался заново. Он превращался то в одного персонажа, то в другого. Подобно Шакья-Муни он прожил бесчисленное множество жизней и был то Иваном Карамазовым, то Гамлетом, то князем Андреем, то Дон Жуаном, то Мефистофелем, то Рейнеке Лисом, причём отнюдь не со всеми персонажами он расставался, прочтя книгу: некоторые становились неотъемлемой частью его души. К примеру, как-то осенью под вечер он зашёл к своему дяде, рассчитывая получить немного денег. Дядя был родом из городка Хаги, что в Тёсю. Синскэ нарочно принялся с пафосом рассуждать о великом деле реставрации, расхваливать всех выходцев из Тёсю, начиная от Мураты Сэйфу и кончая Ямагатой Аритомо. Этот бледный лицеист, исполненный наигранного восторга, был в тот миг не столько Дайдодзи Синскэ, сколько молодым Жюльеном Сорелем – героем «Красного и чёрного».
Разумеется, книги научили Синскэ очень многому. Во всяком случае, трудно найти хоть что-то, чем он не был обязан чтению. К примеру, он не наблюдал за проходящими по улице прохожими, для того чтобы побольше узнать о жизни. Наоборот, он стремился узнать о жизни из книг для того, чтобы потом наблюдать за прохожими. Возможно, это слишком окольный путь. Но прохожие для него всегда были просто прохожими, не более. Только читая книги, он мог понять их, понять их любовь, ненависть, их тщеславие, другого способа у него не было. Да, только читая книги, и прежде всего прозу и драматургию Европы конца века. В их холодном свете он увидел наконец разворачивающуюся перед его взором человеческую комедию. Более того – он увидел собственную душу, в которой добро было неразрывно связано со злом. И не только о жизни он узнал из книг.
Он никогда не увидел бы, как прекрасны улицы Хондзё, никогда не открыл бы в себе такого острого взгляда на красоту природы, когда б не сборники трёхстиший эпохи Гэнроку[28] и несколько других самых любимых его книг. Именно эти книги помогли ему разглядеть, как мягко «круглятся горы, подступая к столице», как «осенний ветер играет цветами укон», как «паруса мокнут под осенним дождём», как «замирают во тьме крики цапли». То есть ощутить ту красоту окружающего мира, которой его не могли научить улицы Хондзё. Этот путь «от книги к действительности» всегда был для Синскэ путём истины. За половину своей жизни он успел несколько раз влюбиться. Но ни одна из женщин не помогла ему понять, что такое женская красота. По крайней мере, он не узнал от них ничего нового, ничего такого, о чём бы он уже не знал из книг. О том, как прекрасны бывают просвечивающие на солнце мочки ушей или тени от ресниц на щеке, он узнал от Готье, Бальзака, Толстого. Женская красота и теперь существует для Синскэ только благодаря книгам. Если бы он не узнал о ней из книг, то скорее всего открыл бы для себя не женщину, а самку…
К сожалению, Синскэ был беден, а потому не мог купить все книги, которые ему хотелось прочесть. Но он так или иначе выходил из положения. Во-первых, благодаря библиотекам, во-вторых, благодаря книжным лавкам, где можно было брать книги на прочтение, а в-третьих, благодаря собственной бережливости, из-за которой многие называли его скрягой. Как чётко запечатлелись в его памяти: книжная лавка на берегу рва, где он брал книги, добродушная старушка хозяйка, шпильки с искусственными цветами, которые она делала для приработка… У старушки никогда не возникало никаких сомнений в невинности «малыша», едва поступившего в школу. А «малыш» между тем изобрёл способ тайком читать одну книгу, делая вид, что ищет другую. И что ещё запомнилось ему необычайно отчётливо, так это улица Дзимботё: такой, какой она была двадцать лет назад, когда на ней располагались сплошные букинистические лавки, – и освещённый солнцем холм Кудандзака, возвышающийся над крышами этих лавок. Разумеется, тогда по Дзимботё не ездили ни трамваи, ни телеги.
