Не мужчина охотится за женщиной. Женщина охотится за мужчиной. Шоу рассказал об этом факте в своей пьесе «Человек и сверхчеловек». Но он был не первым, кто это сделал. Я посмотрел «Радужную заставу» с Мэй Ланьфанем и узнал, что в Китае тоже есть драматург, обративший внимание на этот факт. Более того, в «Мыслях о драме», кроме «Радужной заставы», приводится множество пьес о сражениях, которые ведут женщины ради того, чтобы увлечь мужчину. Героиня из «Горы Дунцзяшань», героиня из «Казни сына у парадных ворот», героиня из «Горы Шуансошань» – все они принадлежат к подобным женщинам. Возьмём, к примеру, Ли Хуа, героиню «Любви к наезднице»: гарцуя на лошади, она не только пленила молодого полководца, но и женила его на себе, принеся при этом извинения его жене. Господин Ху Ши сказал мне: «Исключая “Четырёх учёных мужей”, я отрицаю художественную ценность всех постановок пекинской оперы. Но всё же они глубоко философские». Может быть, философ господин Ху Ши своими словами пытался смягчить своё громоподобное возмущение тем, что эти произведения не обладают достаточной художественной ценностью.
Полагаться на один лишь опыт равносильно тому, чтобы полагаться на одну лишь пищу, не думая о пищеварении. В то же время полагаться на одни лишь свои способности, пренебрегая опытом, равносильно тому, чтобы полагаться на одно лишь пищеварение, не думая о пище.
Утверждают, что у древнегреческого героя Ахиллеса была уязвимой только пята. Следовательно, чтобы знать Ахиллеса, нужно знать об ахиллесовой пяте.
Самый счастливый художник – это художник, получивший славу в преклонные годы. В этом смысле Куникида Доппо отнюдь не несчастный художник.
Женщина не всегда хочет, чтобы её муж был добряком, но мужчина всегда хочет иметь другом доброго человека.
Добрый человек больше всего похож на Бога на небесах. Во-первых, с ним можно поделиться своей радостью. Во-вторых, ему можно поплакаться. В-третьих, есть он или нет – неважно.
«Ненавидеть преступление, а не того, кто его совершил» – это не так уж трудно. Большинство детей реализуют этот афоризм в отношении большинства родителей.
«Хотя персик и слива безмолвны, люди торят тропу между ними» – так говорят мудрецы. Конечно, это неверно; что значит: «Хотя персик и слива безмолвны…»? Правильнее сказать: «Поскольку персик и слива безмолвны…»
Народ нередко восхищается величием людей и деяний, но испокон веку не было такого, чтобы народ любил встречаться с величием.
«Сасаки Мосаку-куну» – раздел «Слов пигмея», опубликованных в двенадцатом номере, – ни в малейшей степени не свидетельствует о пренебрежении к этому писателю. В нём содержится насмешка над критиком, не признающим его творчества. Объявлять об этом означало бы, по-моему, пренебрегать умственными способностями читателей «Бунгэй сюндзю». Меня поразило, что один критик и в самом деле проявил пренебрежение к Сасаки-куну. Я слышал, что у него уже появились продолжатели. Потому-то я и делаю это краткое объявление. Я не собирался делать его публично. Оно появилось в результате подстрекательства нашего старшего товарища Сатоми Тона-куна. Читателей, возмущённых моим объявлением, прошу обращать свой гнев против Сатоми-куна.
Опубликованное мной объявление: «Прошу обращать свой гнев против Сатоми-куна» – это, разумеется, шутка. Можете свой гнев против него и не обращать. От безмерного преклонения пред гениальностью всех, кого представляет названный мной критик, я проявил не свойственную мне нервозность.
В опубликованном мной дополнительном объявлении сказано: «От безмерного преклонения пред гениальностью всех, кого представляет названный мной критик» – это ни в коем случае не ирония.
«Живопись живёт триста лет, каллиграфия – пятьсот, литература бессмертна», – сказал Ван Шан-чжэн, но Дуньхуанские раскопки показали, что живопись и каллиграфия продолжают жить и через пятьсот лет. А то, что литература бессмертна, – это ещё вопрос. Идеи не могут быть неподвластны времени. Наши предки при слове «Бог» видели перед собой человека в традиционной церемониальной одежде того времени, а мы при этом слове видим длиннобородого европейца. Надо полагать, то же может произойти не только с богом.
Помню, я как-то увидел портрет кисти Тосю Сяраку. Изображённый на нём человек держал у груди раскрытый веер, на котором – знаменитая зелёная волна Корина. Это, безусловно, усиливало колористический эффект картины в целом. Но, посмотрев через лупу, я увидел не зелёный цвет, а золотой, подёрнутый патиной. Я ощутил прелесть картины Сяраку – это факт, но факт и то, что я ощутил иную прелесть, чем та, которую уловил Сяраку. Подобные же изменения в восприятии, несомненно, мыслимы, когда речь идёт о литературе.
Искусство подобно женщине. Чтобы выглядеть привлекательней, оно должно быть в согласии с духовной атмосферой или модой своего времени.
