– А, то есть вы до сих пор в отношениях? – округлила глаза Масаё. Ее энергичный голос сильно ударил в мою барабанную перепонку. Мне захотелось зажать уши руками, но сил не было даже на это.
– Да как вам сказать…
Сияющее живейшим любопытством лицо Масаё резко контрастировало с сухим осенним воздухом, и я могла только бессильно наблюдать за ней.
– Ну вы хоть виделись?
– Нет.
– Созваниваетесь?
– Нет.
– Ну хоть переписываетесь?
– Тоже нет.
– И ты до сих пор его любишь?
– …Нет…
– Ну и зачем он тебе тогда?..
Я промолчала.
– Чего это ты? – рассмеялась Масаё. – Знаешь, что, Хитоми? Отдохнуть тебе надо. Даже Харуо говорит, что ты в последнее время какая-то не такая. Попросил позаботиться о тебе. Надо же, и мой братец умеет быть хорошим человеком… Правда, потом он сразу начал нести какую-то чушь – мол, а не вселился ли в тебя кто-нибудь типа ласки, хорька или пестрая нерпа какая-нибудь. Прости, это он не со зла. Он просто толстокожий немного… Хотя с женщинами вроде как проблем нет. Впрочем, все от него в конце концов сбегают… Я ему сказала, что никто в тебя не вселился – просто ты совсем молоденькая еще, а молодым всегда тяжело, юные девочки и мальчики еще не такие толстокожие, как Харуо и его подружки. Впрочем, уж я-то знаю, что он и сам изрядный трус.
Женщина болтала без умолку, слова лились из ее рта, как вода из чистейшего родника где-то в лесной чаще. Я и сама не заметила, как на глаза выступили слезы. Нет, я не плакала – это больше походило на то, что влага автоматически выходила капля за каплей.
Голос Масаё был каким-то странно приятным.
– Что такое, что случилось, Хитоми? – спрашивала женщина, а я сидела и, слушая ее голос, роняла слезы на колени.
Это приятное чувство было мне уже знакомо. Точно, примерно так я себя чувствую с похмелья, когда, кажется, нет сил даже на рвоту, но вдруг удается исторгнуть из себя все лишнее.
– Так, Хитоми, иди-ка ты в комнату для начала. А на обед давай вместе поедим чего-нибудь теплого, – сказала Масаё.
Я все так же тихо роняла слезы, слушая голос женщины, напоминавший шум осеннего ветра где-то вдалеке. Слезы падали на колени с легкими шлепками.
Господин Накано в последнее время просто помешался на китайских свитках.
– Да говорю же, на них сейчас можно кучу денег заработать! – сказал шеф, прихлебывая бульон.
После небольшого отдыха в дальней комнате я перестала плакать. Масаё быстренько собрала на стол, угостив нас теплой едой. Это была ее фирменная лапша с овощами.
– Мне кажется или лапша сегодня какая-то кисловатая? – спросил господин Накано, выдыхая табачный дым.
– Перестань курить во время еды! – строго сказала Масаё, выставив подбородок.
Шеф поспешно погасил сигарету о дно пепельницы, а потом с шумом выпил бульон от лапши. В каждой паузе между глотками мужчина хмурил брови. Мог бы и просто оставить бульон, если он кажется таким кислым… Вот и разбери, о чем он думает.
– Покупатель из Китая лично придет за товаром, – сказал господин Накано, выпив остатки бульона из миски и снова закуривая недавно потушенную сигарету.
– И что этот свиток, сильно старый? – поинтересовалась Масаё.
– Да нет, я бы даже сказал, новый – лет пятьдесят от силы, – ответил мужчина с сигаретой в зубах, относя освободившуюся миску в раковину. Пепел с кончика сигареты чуть было не упал на пол, но господин Накано ловко поймал его пустой посудиной.
В последнее время экономическая ситуация в Китае заметно улучшилась, а потому выросло и количество коллекционеров, увлеченно собирающих прежде вывезенные за границу свитки. Причем популярностью пользуются не столько антикварные свитки времен династии Мин или империи Цин, сколько не имеющие особой исторической ценности свитки, созданные уже после культурной революции.[35][36]
– Может, тут такая же история, как с бумом вещей из эпохи Сёва? – пробормотала себе под нос Масаё.
– Дурочка ты, сестренка. В Японии все совсем не так, как в Китае, – заявил господин Накано.
– Да сам ты дурачок, – с улыбкой посмотрев на меня, тихо сказала женщина, когда ее брат вышел в торговый зал.
Я пила чай, который заварила Масаё. Напиток был таким горячим, что буквально обжигал горло.
– Слушай, – обратилась ко мне женщина.
– Да? – ответила я, с шумом прихлебывая горячий чай.
– Я тут подумала…
– О чем?
– А тот твой парнишка… Он точно жив?
– Что?! – воскликнула я. – Это… в каком смысле?..
– Ну, понимаешь… – начала объяснять Масаё.
В молодости она любила поскандалить, и эта привычка не изменилась ни после тридцати, ни после сорока. Неважно даже, кто из них был виноват – женщина всегда начинала ругаться. Эта участь не миновала никого – ни любовников, ни даже просто знакомых. Как только случались какие-нибудь неприятности, на несчастного тут же обрушивался поток обвинений.
Но после пятидесяти она перестала запросто обвинять других в возникновении конфликта.
– Понятно, – отстраненно отреагировала на ее пояснения я.
– Хотя, знаешь, было бы легче, если бы я могла кого-нибудь обвинить, – сказала Масаё, ковыряясь в зубах зубочисткой.
– А что, после пятидесяти люди добреют? – все так же рассеянно спросила я.
