– До слушания, которое состоится через пятнадцать дней, я не ожидаю ничего нового. Но, говоря откровенно, думаю, что они отклонят мою просьбу. Их глава решил добиться моего проигрыша и объявить мою просьбу несостоятельной. Он даже может заметить, что у меня уже была возможность выбирать тебе опекунов и мое решение обернулось не слишком легкой жизнью для тебя.
– И что же тогда будет?
– Ты подпадешь под опеку министерства, и они должны будут ждать четыре недели до официального утверждения данного решения. Это даст нам время до Дня Всех Святых.
– А Фадж не станет контролировать меня в эти четыре недели?
– Станет, но никакими неприятностями это не грозит. Думаю, что ты останешься здесь и будешь жить, как и жил. Он может посылать тебе подарки, но и это не обязательно.
– А прошлое Северуса? Люди не станут возражать, что я собираюсь жить с раскаявшимся Пожирателем Смерти?
– Станут, разумеется, но это ничего не меняет. Он твой отец. В этом случае лишь твое возражение имеет законную силу, – Дамблдор заколебался, потом продолжил: – А учитывая, что ты был зачат с помощью Herem, ты только его ребенок. Даже Лили, будь она жива, не имела бы на тебя никаких прав.
– Что?
– Лили и Джеймс зашли слишком далеко в попытке защитить тебя, Гарри. Их могли отправить в Азкабан за то, что они скрыли от него обстоятельства твоего рождения.
Гарри, напуганный и потрясенный, склонил голову.
– Джеймс, – припомнил он, – назвал меня «своим украденным ребенком».
– Да, – отозвался Дамблдор. – Herem – это заклятье Наследия, и, по мнению многих, нарушение контракта – не только преступление, но и святотатство. Ты был зачат для того, чтобы стать наследником Северуса Снейпа.
– А это не повредит их репутации? – спросил Гарри, подумав.
Дамблдор слегка удивился вопросу.
– Может, и повредит немного, – сказал он в конце концов. – Но, в основном, среди тех, кто и так их ненавидит. Не переживай. Для остальных это будет выглядеть романтической трагедией о чести и любви, и большинство людей с охотой простят их.
– Вы думаете, что они поступили правильно? – опасливо спросил Гарри и содрогнулся от страха, поняв, что никогда не разрешал себе думать иначе.
Дамблдор вздохнул: – Я много думал об этом, с той самой секунды, когда Северус в первый раз пришел ко мне с письмом Лили. Не знаю. Сейчас у него, без сомнения, куда больше контроля, чем тогда – и самоконтроля и способности противостоять Волдеморту. Они куда лучше подходили для того, чтобы вырастить ребенка, и шансы выжить – как это ни странно звучит, учитывая их гибель, – у них были выше. А он в те дни был совершенно безрассуден. После первого падения Волдеморта он стал мрачным и желчным, но, по крайней мере, перестал сознательно искать смерти, – Дамблдор откинулся назад и погладил бороду. – Ты хорошо на него влияешь, – объявил он. – Сейчас я замечаю в нем тот юмор, который давно почитал исчезнувшим. И думаю, что он хорошо влияет на тебя, – Дамблдор улыбнулся. – Но мог ли ребенок изменить его тогда? Я не знаю. Может, все было бы только хуже. Он бы не смог шпионить для меня, если бы стало известно, что магглорожденная волшебница родила ему ребенка по его желанию и выбору, – Дамблдор поднялся. – Что толку теперь гадать. Что сделано, то сделано. Намерения у них были благими, я уверен в этом, – директор взглянул на часы. – Похоже, ты еще успеешь добежать до Большого зала, схватить что-нибудь из еды и съесть по дороге на уроки.
Гарри понял намек и поднялся на ноги.
– До свидания, профессор, – сказал он и ушел.
Гарри отлично помнил, что ему необходимо разыграть воздействие «сквибовского наркотика», чтобы оправдать свое отсутствие сегодняшней ночью, и приложил все усилия, изображая раздражение от ломки, которую не испытывал. Он постоянно высмеивал Гермиону, пытавшуюся поговорить с ним об убийстве Волдеморта, и то дружески болтал с Роном и Гермионой, то – причем, куда дольше – дулся на них. Оставалось лишь надеяться, что Гермиона не свяжет его поведение с Пузырным зельем, которое никогда не вызывало подобных эффектов. К тому времени, когда уроки закончились, Гермиона сдалась и отправилась заниматься в библиотеку. Рон смиренно переносил вспышки Гарри, но чувствовалось, что он начинает злиться и лишь мысль о том, что он заслужил такое обращение, удерживает его от взрыва. Минут за сорок до закрытия библиотеки, когда студенты уже начали возвращаться в факультетские общежития, Гарри объявил, что ему нужна книга. Он подхватил сумку и ушел, оставив Рона в общей комнате.
Дойдя до первого этажа замка, Гарри нырнул в стенную нишу, накинул мантию-невидимку и тихо прокрался к подземельям. В комнаты Северуса он попал без труда, заварил себе чай и уселся за кухонный стол, собираясь закончить эссе по трансфигурации.
Он написал девять дюймов вместо заданных семи и уже дописывал заключение, когда дверь открылась и вновь закрылась. Неразборчивое слово, которое трудно было понять из-за расстояния, тут же сменилось окликом:
– Гарри?
– Я тут, – откликнулся Гарри.
