Поскольку Пикок «всего лишь» пытался обеспечить победу своего клиента в предстоящем судебном процессе, его в конце концов не обвинили в государственной измене. Однако заключили в лондонский Тауэр, где он, возможно, и умер: его след после завершения расследования теряется. Даже если его освободили, пытки, через которые ему пришлось пройти, оставили его калекой. Сэра Томаса Лейка, Мэри Лейк и Энн Рос также заточили в Тауэр и оштрафовали, кроме того, им было приказано просить прощения у короля. Энн сделала это и получила помилование; вскоре ее примеру последовал Томас. Однако Мэри отказывалась подчиняться приказу около года, и ее освободили только после того, как она наконец-то повиновалась. В конце концов семья оправилась от скандала, а Томас через пару лет даже помирился с королем Яковом. Нет никакой гарантии, что он больше не обращался к магии, чтобы восстановить свое положение при дворе. Как мы увидим в восьмой главе, колдовство использовалось и для восхождения по социальной лестнице — в его случае повторного.
Джованни Боккаччо. Миниатюра с изображением камеры пыток. Лиена изображена лежащей на столе, привязанной за ноги и запястья к веревкам, протянутым через кольца на стенах. Прислужники терзают ее, двое мужчин в капюшонах стоят поодаль. Она плюет в одного из них
Похоже, что попытки аристократов обеспечить себе преимущество были характерны не только для Англии. В России у князя Волконского в 1649–1650 годах нашли инструкцию к полезному заклинанию «для воздействия на иск в Большом казенном приказе»[62]. Она гласила:
Божией милостью человек любезно взгляни на меня, раба божия, на меня князя Ивана Волконского [восстановлено по контексту], ангельским и отчим и материным сердцем, а тому Костентину тетеревина голова, язык тетеревиный, волова губа не умел бы против меня искать. А как пойдешь из двора попадется первое лычко и то поднять да в руках смять да как станешь к суду и то лычко под нево подкинуть как то лычко смялось и у тово лычка ни ума ни памяти нет[63].
Как и в случае с семьей Лейк, основное наказание досталось ведуну, написавшему заклинание, в то время как нанявший его дворянин вышел сухим из воды. Воинко Якунина, дьяка, пытали, чтобы выяснить, как он обнаружил заклинание и какие цели преследовал. Интересно, что Воинко, по всей вероятности, научился заклинанию в юности у казака Федора Александрова. Возможно, что все трое — казак, дьяк и князь — хотя бы по разу в жизни его использовали, и это наглядная иллюстрация того, как магия распространялась вверх по иерархии.
Разрушительная сила колдовства и слабые места судебной системы отчетливо проявляются в случаях, рассмотренных в этой главе. Но можно с сочувствием отнестись к тем, кого мы встретили на ее страницах, и понять их мотивы использовать заклинания и чары. Воин, которому предстоял жестокий поединок, стремился к победе и надеялся избежать серьезных ранений — нередкого исхода подобных испытаний. Семья, столкнувшаяся с публичным унижением и тем, что ее жизнь рушилась, желала любыми способами склонить чашу весов правосудия на свою сторону. Однако это понятное любому человеку стремление вместе с тем делало опасным применение магии в судебных делах. В отличие от поиска пропаж, при котором, по сути, восстанавливался естественный порядок вещей — предметы возвращались к законным владельцам, — обман в суде намеренно естественный порядок вещей нарушал. Возможно, именно из-за этого коварства к заклинаниям Пикока отнеслись с такой суровостью. Тот же аргумент использовал Генри Хойгес для судебного преследования Джона Гарри в 1440-х годах: такие методы нарушают порядок, предписанный свыше, и, что не менее важно, посягают на верховенство закона.
Колдовство: дьявол разговаривает с джентльменом и судьей (?) в кругу. Гравюра на дереве
