— Ну вот еще! — смеялась Степанова. — Стоит ли обижаться на то, что ваш труд признали ценным для будущих поколений?
— Да нет же! — кипел Юра. — Ведь Михаил Григорьевич заявляет, будто мы все заняты высокими мыслями.
— А вы напишите в многотиражку опровержение, что высоких мыслей у вас нет, что вас оклеветали.
Но однажды не выдержала и сама Нина Филипповна. Это случилось как-то вечером, когда она дежурила по лаборатории. Муравейский тоже задержался в тот день: он писал отчет по бригаде за квартал.
— Нечего сказать, — ворчал он, — хороши дела! Один с сошкой, а семеро с ложкой.
«Уж если говорить правду, то именно вашим орудием, Михаил Григорьевич, чаще является ложка, нежели сошка», — хотела сказать Нина Филипповна. Но, как всегда, сдержав первый порыв, она ответила со свойственным ей спокойствием:
— Не знала я, что составление отчета — это пахота, а выполнение работ, на основании которых отчет пишется, — это орудование ложкой.
— Муха тоже пахала… на рогах у вола, — проворчал в ответ начальник бригады, который злился из-за того, что ему приходится так поздно задерживаться в лаборатории.
— Михаил Григорьевич, — встала со своего места Степанова, — в каждом доме свои обычаи. Вот фирма «Радиокорпорейшен», например, отпечатывает номера патентов на коробках, в которые упаковываются готовые изделия. На упаковке лампы-желудя номеров так много, что не остается ни одного чистого уголка. Руководители фирмы, вероятно, думают, что это внушительно, а мне это кажется смешным. Ведь помимо этих нескольких десятков фирменных патентов при производстве крохотной лампы-желудя применяются сотни приемов и методов, разработанных вовсе не фирмой «Радиокорпорейшен» и даже не в США, а в других странах — у нас, например… Эпоха вещей, создаваемых индивидуально, кустарно, давно миновала. Вне коллектива нет ни науки, ни производства… Все мы бываем по очереди и мухами и волами. То тащим сошку, то стоим с ложкой.
Ее приятный голос и спокойная манера говорить несколько утихомирили Муравейского. Он смотрел на Степанову и думал:
«Хорошо будет тому, кто на ней женится! С такой подругой можно два века прожить — ровный характер, ясный ум, приятная внешность. Ей недостает, для того чтобы нравиться, только одного: желания понравиться. А впрочем, что я о ней знаю?»
— Я вас очень хорошо понял, Нина Филипповна, — снова начал он. — «К чему ваши декларации, товарищ Муравейский, ваши мелкие счеты?» — хотите вы сказать. Не так ли? Благодарю вас за головомойку. Холодный душ — дело полезное. Это протрезвляет. Конечно, я ворчал зря. Я и сам понимаю, что готовая вещь появляется в результате многочисленных технологических операций, и чем сложнее вещь, тем большее количество людей ее создает. И все же мы говорим: «стиль производства», «марка завода». Следовательно, этим самым официально признают индивидуальные отличия в однотипной продукции… Каждый творческий коллектив непременно вносит нечто свое, свой почерк, свою манеру, в принятый к исполнению проект; назовите это коллективом «икс» или «игрек» или печатайте на коробке патенты, а все же роль личности в истории никем пока не отрицается.
— Ваши личные заслуги, Михаил Григорьевич, — смеясь, отвечала Степанова, — мы все признаем.
— И магнетрон, которым мы все так увлечены, — продолжал Муравейсйпй, — тоже не более как продукция нашего завода.
— Согласна. Но если бы не было на заводе Веснина и Ронина…
— Не унижайте себя! Лучше скажите: если бы не было нас с вами…
— То был бы кто-нибудь другой!
— Только Ронин и Веснин незаменимы, да?
— Если бы это было так, то как могло бы существовать человечество?
Оживленное этой полемикой лицо Нины Филипповны показалось Муравейскому тонким, одухотворенным, даже красивым. Он уже не жалел, что пришлось остаться после звонка. Он прочел Степановой вслух несколько мест из отчета и внимательно выслушал предложенные ею поправки. Внося исправления в текст, Михаил Григорьевич сказал:
— Если бы вы знали, Нина Филипповна, тяжелую историю моей жизни! Когда-нибудь, при соответствующих условиях, я вам все расскажу. Я родился, как говорят, между молотом и наковальней. Я голым вступил в этот мир, я человек, который сам себя создает. В хороших руках я становлюсь податливым, как воск. При желании из меня не так уж сложно было бы вылепить сносного человека. Но, увы, до сих пор не нашлось желающих этим заняться.
Прозвенел телефон. Нину Филипповну вызвали к дежурному по заводу. Она застегнула портфель и вышла.
Несколько мгновений Муравейский смотрел на ее опустевший стол, на стул, на спинке которого только что висел ее жакет.
— Симпатичный индивидуум! — вздохнул Михаил Григорьевич. — Умна, скромна, хорошо воспитана… Эх, — тряхнул он вдруг головой, — опомнитесь, Мишель! Это дело от вас никуда не уйдет. Если не останется в жизни ничего лучшего, здесь-то вы уж всегда успеете пришвартоваться.
