Детям в школе это вдалбливают беспощадно, так что это, несомненно, и вам известно.
Баратынский, как и многие современники Пушкина, тоже пытался откликнуться на победы русского оружия, на рост политической мощи России. Но как он это сделал?
Как видите, Баратынский, выражаясь языком Сани Соркина, не смог поднять социальную тематику. И вот вам результат: в школьных учебниках лишь вскользь упоминают имя Баратынского, хотя стихи его прекрасны, а Пушкиным истязают учащихся с первого и до последнего класса. Скажу больше. Попробуйте-ка, сдавая экзамен в высшее учебное заведение, на вопрос об образах женщин в русской литературе забыть об этой плаксе и ханже Татьяне! Но экзаменатор искренне удивится, если вы вдруг вспомните о бедняжке Эде Баратынского.
— Скажите, Миша, откуда вы все это знаете, когда вы успеваете так много читать?
— Читают за меня другие, в частности одна молодая, очень трудолюбивая дама, блондинка. Она уже выработала себе прекрасный стиль, и, для того чтобы занять достойное место в современной советской литературе, ей остались пустяки — выработать мировоззрение. Как раз в этом я намерен оказать ей содействие. Нет темы более волнующей для разговора с женщиной, чем литература, как говорит старикан Студенецкий…
Внезапно Муравейский замолчал и сделал вид, что рассматривает чертеж на столе Веснина.
В лабораторный зал вошел Дымов. Муравейский его не любил и побаивался.
— Владимир Сергеевич, — обратился начальник лаборатории к Веснину, — вы подписывали чертежи выпрямителей для Детскосельской ионосферной станции? В таком случае, пожалуйте ко мне.
Так пришлось Веснину впервые в жизни столкнуться с Горбачевым, но далеко не в той связи, в какой им довелось встретиться впоследствии.
— Видимо, речь шла о ручках, которые у вас не уложились в габариты? — спросил Муравейский Веснина, когда тот вернулся от Дымова.
— Почему же вы мне раньше об этом ничего не сказали?
— Я просто об этом не думал, — пожал плечами Муравейский. — Рабочие чертежи ведь не я подписывал. А пока гром не грянет, мужик, говорят, не перекрестится.
После малоприятного разговора о выпрямителях для ионосферной станций Веснин начал собирать новую вакуумную установку. Тонкий в обращении слесарь Костя Мухартов, притворяясь занятым другой работой, старался находиться все время подле Веснина, помогая ему. Муравейский появился в лаборатории за пять минут до звонка. Он подошел к Веснину:
— Володя! Академик Крылов вернулся из Англии и принимает, как и прежде, по четвергам. Я записал вас к нему на завтра.
— Да что вы, Миша, с чем же я пойду? Видите, не получается…
— Вы пойдете с рекомендательным письмом.
— Глупо.
— Но Рубель вам дал письмо. Почему же вы так невежливо поступаете по отношению к Рубелю, а? Кроме того, чтобы из этого дела что-либо вышло, необходимо подогреть атмосферу. Пусть вас даже три академика погонят со всех лестниц. Это лучше, чем погибнуть в безвестности. Нет, Володя, десять против одного: Крылов, как моряк, не может остаться совершенно равнодушным к нашей работе. Кроме того, если он выскажет при случае свое мнение о нас, это нам не повредит. «Популярность в бильярдной», как сказал некий недооцененный современниками поэт.
— Я не пойду.
— А я бы пошел. Возможно, Алексей Николаевич скажет вам, что все наши идеи — бред. Это тоже интересно выслушать.
— Пожалуй, вы правы. Если он выругает, это, конечно, интересно послушать.
— Когда знаменитый адвокат царской России господин Плевако должен был выступать, — подхватил Муравейский, — он всегда интересовался, как настроен прокурор, как — заседатели. Кто будет против его подзащитного. Если все «за» и никто «против», значит, дело плохо. Адвокату тут сказать нечего.
— Да, конечно, — согласился Веснин. — Если Крылов разругает меня, буду хоть знать, за что.
— А если просто улыбнется, то, значит, говорить не о чем. Итак, вы пойдете на прием?
— Эх! — воскликнул Веснин. — Нашел!
— Не знаю, что вы теперь нашли, — рассердился Муравейский, — но если бы вы раньше паяли серебром, а не оловом…
