— Да я ведь еще одну ошибку в самой схеме нашел!. Взгляните-ка, Миша! Теперь мы с Костей все наладим. Я хоть до утра буду здесь. Пока не сделаю — домой не уйду.
— Но я надеюсь, что к Крылову-то вы завтра пойдете, ведь вы записаны!
— Надейтесь, Миша, надейтесь, надежда — наше последнее прибежище. Как же могу я вас лишить права надеяться? Чем была бы жизнь наша без надежд! Мрачной темницей! Я тоже надеюсь…
В радостном возбуждении Веснин разбирал вакуумную установку и прилаживал ее отдельные части наново.
Муравейский некоторое время наблюдал за работой Веснина, потом снял пиджак и надел халат.
— Я понял, что вы хотите сделать, но еще лучше будет — собрать установку совсем по-иному. Я это все организую. А вы поужинайте и ложитесь спать. К Крылову вам надо явиться в полном блеске юности и красоты. Говорят, он сам всегда очень подтянут. А вы иногда забываете побриться. Думается, что для такого дня…
— И подстригусь, и завьюсь, могу и брови покрасить, — ответил Веснин, продолжая распаивать соединения.
Вначале Михаил Григорьевич имел намерение пойти вместе с Весниным, но когда уже записался на прием, то переменил свое намерение. Он вспомнил, что Крылов знаком с техническим директором завода Константином Ивановичем Студенецким.
Студенецкий в ближайшие дни вернется из-за границы и, по всей вероятности, сделает визиты некоторым из своих знакомых. Вполне возможно, что он встретится с Крыловым. И вдруг Алексей Николаевич скажет, между прочим, Константину Ивановичу: «У меня были инженеры вашего завода Муравейский и Веснин. Это какие-то высокочастотные акробаты, прожектеры высокого напряжения…»
Медики утверждают, что люди с сильно развитым воображением чаще других бывают трусливы. Представив себе вышеописанную сцену и выражение лица Студенецкого, который о магнетроне еще ничего не знает, Муравейский решил, что будет
Веснин боялся опоздать к назначенному часу и пришел задолго до начала приема. Таким образом, благодаря этой случайности у него первый раз с того времени, как он занялся магнетроном, оказался ничем не загруженный час в середине рабочего дня.
Веснин подсел к небольшому столу у окна. На столе стоял чернильный прибор, лежала стопа писчей бумаги, ручки с разнообразными перьями торчали букетом из серебряного стакана. Некоторое время Веснин смирно сидел за этим так хорошо оборудованным для удобства посетителей столом и с опасением смотрел на дверь, которая вела в кабинет академика Крылова.
За большим столом посредине комнаты сидели еще посетители. Один с лихорадочной поспешностью правил объемистую рукопись, переплетенную в красный коленкор. Два моряка тихо, но горячо спорили. Веснин мог расслышать только отдельные слова: «девиация», «параллакс», «дифферент».
Так прошло несколько минут. Дверь в кабинет Крылова все еще оставалась закрытой. Веснин отвлекся от мыслей о предстоящем, возможно очень неприятном, разговоре и решил наконец-то ответить матери на ее письмо, которое он нашел в своем столе по возвращении из Севастополя.
На этом письмо пришлось прервать, так как Веснина вызвали к Крылову.
Алексей Николаевич был в простой суконной куртке. Из расстегнутого ворота видна была матросская шерстяная фуфайка. Он пил чай, отхлебывая маленькими глотками из толстого граненого стакана, стоящего на белом фаянсовом блюдце. Борода у него была точно такая, как на фотографии в каюте у Рубеля, и волосы были точно так же откинуты со лба. Но сам Крылов показался Веснину далеко не столь могучим и величественным, каким он его представлял себе.
Веснин не мог в эту минуту сообразить, что между сегодняшним Крыловым и тем, который был запечатлен на фотографии, была разница по меньшей мере в пятнадцать лет. И срок этот весьма значительный для человека, приближающегося к восьмидесяти. Можно ли порицать Веснина за то, что он был несколько разочарован?
Но именно благодаря этому он не потерял дара слова и рассказал довольно коротко и толково о своем знакомстве с Рубелем.
Услыхав о письме, Алексей Николаевич вскинул брови, улыбнулся, плечи его расправились, он быстро и легко встал:
— Давайте, давайте, почитаем!
Прочитав, Крылов улыбнулся:
