— Ты был тогда еще ребенком, — живо ответил Артюхов. — В двадцать первом году, после ранения под Перекопом, меня направили в Поволжье на ликвидацию последствий засухи. В числе других был туда направлен и художник Дмитрий Стахиевич Моор. Он при мне работал над этим плакатом. Он рисовал по двенадцати — пятнадцати часов в сутки. У него было несколько сотен зарисовок, десятки этюдов, множество композиций. Он вскоре уехал, а я еще оставался. Потом приезжаю сюда, в Петроград. И что же? Вижу громадный плакат. На плакате — страшная, изможденная фигура. Ноги босы. Голая грудь. А руки… Руки мозолистые, заскорузлые руки труженика. Эти руки вскинуты ввысь. И внизу громадные буквы складываются в одно-единственное слово: «Помоги!». Позади этой фигуры — пустой надломленный колос и сухая былинка… — На мгновение Артюхов закрыл глаза. — Не могу тебе передать потрясения, которое испытал я, увидев это. Здесь ничто не было точно скопировано из виденного нами в Поволжье. Художник показал всю глубину бедствия без невыносимых подробностей. Этот плакат многим тронул сердце. Молодое наше государство получило громадную поддержку от отдельных граждан и организаций. Люди снимали обручальные кольца, верующие расставались с крестами. Плакат Моора меня больше всего удивил тем, что вовсе не был похож ни на одну из виденных мною предшествующих ему композиций. И вот что он мне тогда сам рассказывал: «В этом колосе я хотел представить и выжженные солнцем, бесплодные степи, и вспухшие от голода животы, и слезы матерей, и испуганные глаза уже не имеющих силы кричать ребят, и закопченные черепки с той черной, похожей на окаменелости пищей, которую старики берегли для тех, кто моложе…» Понимаешь, Володя, в одном тощем колосе! А ведь вначале Дмитрий Стахиевич хотел показать крестьянина в окружении его орудий труда, среди иссохшего поля, потом хотел изобразить подробно страдания и бедствия голодающих. А кончил чем?
— Михаил Осипович, — волнуясь, сказал Веснин, — посоветуйте мне, как быть с магнетроном?
— По моему глубокому убеждению, — помолчав, отвечал Артюхов, — прибор такого типа, над которым ты работаешь, если он будет создан, должен привести к коренному перелому в методах ведения войны… Я, пожалуй, неправильно сказал: «если будет создан»; никакого тут «если» быть не может. Весь ход технического прогресса к тому ведет, что подобные приборы должны быть созданы. Этот будущий магнетрон, или, быть может, его назовут еще как-нибудь иначе, — особенное оружие: сам не стреляет, не сбивает самолеты, не топит корабли, не уничтожает живую силу и технику врага. Но, взаимодействуя с различными видами оружия, такой прибор открывает для них совершенно новые, непредвиденные возможности.
Веснин слушал с волнением. Михаил Осипович говорил так, точно магнетрон уже был создан, или даже так, словно где-то он уже был испытан в действии.
— Возможность определить местоположение различных боевых точек противника при помощи радиоволн, — продолжал Артюхов, — совершенно меняет привычные понятия. Вражеская подводная лодка, например, до сих пор была вольным охотником, теперь сама превратилась в дичь. Вражеские бомбардировщики, которые налетали внезапно и успевали сбросить груз бомб, прежде чем их удавалось обстрелять, теперь смогут быть атакованы истребительной авиацией за много десятков километров от того объекта, который враг предполагал бомбить.
— Михаил Осипович, но ведь я решительно ничего еще не сделал…
— Беда не в том, что ты за эти несколько недель не построил прибора, который мог бы генерировать сантиметровые волны. Нехорошо, что ты раскис. Почему ты так упорно твердишь, что прибора нет, что он не построен? Не потому ли, что у тебя пропало желание над ним работать?
— Михаил Осипович, в таком деле одного только желания недостаточно… — начал Веснин и замолчал, вспомнив, что точно такой же довод он приводил командиру БЧ-2 Рубелю.
— В этом и есть специфика той работы, какую ты избрал, — спокойно произнес Артюхов. — Парить в эмпиреях, мечтать — кому не удовольствие? Но вести изо дня в день скучную, однообразную, кропотливую работу, какая неизбежна в деятельности изобретателя, — это не всякий может. Вот почему заявок на изобретения, патентов и авторских свидетельств всегда куда больше, чем настоящих, реальных новых вещей, нужных промышленности, принятых к производству…
— Добро пожаловать! — раздался в прихожей возглас Ксении Петровны. — Какими судьбами?
— Михаил Осипович, к нам еще гости. Гость на гость — хозяину радость, — произнесла Ксения Петровна, входя вместе с высоким, статным человеком, одетым в заграничный костюм.
Артюхов встал и поцеловался с вошедшим, представил своему гостю Веснина, а Веснину сообщил:
— Семен Яковлевич Тимофеев, мой старый боевой товарищ. Мы в восемнадцатом году с ним вместе из-под Харькова отступали, вместе были под Перекопом.
— И теперь я тоже с тобой в одной части служить буду, — сказал Тимофеев. — Меня направляют в Москву, в правление Треста слабых токов.
