– Да никто бы не возмутился, если бы эти вопросы задавались вежливо. Но люди из клуба Норманов вежливыми не были. Они тут до всех докопались, всех переполошили, чуть не сломали ходунки Эстер, когда она шла в столовую на ланч. А один пытался мою дверь высадить и убрался восвояси, только когда я сфотографировал его из окна и пригрозил, что полицию вызову.
– Какой ужас, – покачала головой Мари. – Могу вас заверить, я не имею к клубу Норманов никакого отношения.
– Вот и славно. – Джеральд виновато развел руками: – Осторожность, знаете ли, никогда не помешает.
Должно быть, те юристы сильно его напугали, подумала Мари, если про осторожность ей говорит человек из маленького городка, где никто никогда не запирает двери.
– Извините, милая, но о тех вахтенных журналах мне мало что изветно, – продолжил он. – Я нашел их в коробке на чердаке, когда разбирал вещи в доме Роуз-Олив, моей сестры, после ее смерти.
– Мои соболезнования, – сказала Мари.
– Спасибо, – кивнул Джеральд. – Наша бабушка Софи дружила со Сванами с самого детства и выкупила у них дом, когда их мать умерла. После этого дом долго принадлежал нашей семье, пока и Роузи не покинула этот мир.
– Их мать, вы сказали? То есть Изабель Сван?
– Она самая. Не знаю, сколько лет эти журналы провалялись на чердаке, прежде чем я на них наткнулся. Бабушка Софи и ее брат Питер ничего не выбрасывали, копили ненужные вещи годами на чердаке, и насколько я знаю, Роузи туда не заглядывала. Мне понадобилась уйма времени, чтобы там разобраться. Вахтенные журналы я просто собрал и отдал всем скопом в Восточный архив.
– А в детстве вы что-нибудь слышали о Маяке Свана? – спросила Мари, не слишком рассчитывая на дельный ответ. Джеральд был очень старым, но на сотню лет явно не выглядел, по крайней мере ей так казалось. К тому времени, когда он родился, маяка на скале уже наверняка не было.
Но старик вдруг подался вперед с детским энтузиазмом, и его голубые глаза заблестели, как будто он собирался открыть ей удивительную тайну.
– Да, – торжественно произнес он. – Тут у меня есть что поведать, и бьюсь об заклад, вам это понравится.
Мари подумала, что он просто чувствует себя виноватым за недавние подозрения и теперь будет развлекать ее байками о фейри, но Джеральд сказал нечто совершенно неожиданное:
– Я помню рассказы о маяке. Моя сестра видела, как он падал.
Небо налилось полуночной синевой, ясное, с разбросанными в глубине звездами, поблескивавшими, как стекляшки в океане. В каждом порыве ледяного ветра клацала зубами зима, обещая скоро нагрянуть. Далеко внизу волны, разбрызгивая белую пену, бились об искореженный металлический корпус американского парохода. Казалось, вся скала пропитана угольной гарью недавнего пожара. Накануне прошел ливень, и капли звонко молотили по металлу, отчего Свану чудилось, что скала поет. Он нашел бы эту песню прекрасной, если бы не знал ее источник.
Минуло три дня после кораблекрушения. Под скалой все это время вода была усеяна суденышками – люди из Норман-Клиффе, из Сент-Джонса и даже из более дальних мест спешили поживиться обломками, которые течение могло принести в скальную бухту. Прямо как в давние времена юности Свана, когда маяка еще не было и кораблекрушения случались часто. Но гибель этого парохода была самой страшной из всех – двадцать тел сейчас где-то носились по волнам. Сван не знал, удалось ли выловить трупы, и не желал узнавать, хотя должен был бы написать об этом в вахтенном журнале. Мысли об утонувших будили воспоминания о «Хейзел». Тогда никого из погибших на отмели океан так и не вернул.
С того утра после крушения парохода Сван ни с кем словом не перемолвился. Ни с кем, кроме Стоя и башни. Он подозревал, что это Питер, чувствовавший вину за сломанный засов на сарае с маслом, постарался оградить его от незваных гостей, от Абигайл и Корта прежде всего, чтобы дать ему отдохнуть. Теперь на скале царил целительный покой, но сердце Свана все равно то и дело начинало бешено колотиться, разгоняясь до пугающей скорости, а потом вдруг замедлялось до робкой, едва заметной пульсации, и это случалось так часто, что он уже привык и не обращал внимания. Как будто в ту ночь в скальной бухте что-то расшаталось у него внутри, словно ослабли винты часового механизма и теперь шестеренки болтались, поскрипывая и громыхая без умолку. В башне тоже что-то расшаталось, камни охватила странная слабость, они скрежетали и стонали по-новому под сильными порывами ветра, точно сделались вдруг ломкими, хрупкими.
Сван старался об этом не думать.
