Ты не знаешь, с чего начать, но неважно, просишь на расследование двое суток. Прежде всего – дряхлый университетский каталог. Потом ты предлагаешь сигарету парню из справочного отдела – намечается что-то вроде следа. Вечером ты приглашаешь в бар аспиранта по исламу. О йес! Берешь ему кружку пива, другую, потихоньку бдительность утрачивается, и он как миленький отдает информацию, необходимую до зарезу, просто за так, бесплатно! После чего набираешь номер клиента: – Значит так, правильно произносится «мутакаллимы». Это в исламе богословы радикальных убеждений во времена, когда жил Авиценна, утверждавшие, что мир являет собою, как бы это выразить, что-то вроде туманности акциденций, а загустевает он в конкретных формах только в результате мгновенного и временного усилия божеской воли. Стоит Господу отвлечься на полминуты, и весь мир расползется. Полная анархия атомов без всякого смысла. Этого хватит? Я проработал три дня, гонорар соответственно. Мне подфартило отыскать две комнаты с крошечной кухней в старом доме на периферии Милана, где до недавних пор была фабрика. Административное крыло перестроили под квартиры и вывели все входные двери в общий длинный коридор. Мой отсек находился между агентством по продаже недвижимости и лабораторией набивальщика чучел (А. Салон – таксидермист). Все до чертиков походило на американский небоскреб начала тридцатых. Мне бы вставить квадраты стекла в верх двери, и я бы был вылитый Марло. Во второй комнате я поставил диван-кровать, а в первой устроил контору. Укрепил два стояка полок и загрузил их атласами, энциклопедиями, каталогами, которые пополнял постепенно. В самом начале мне приходилось идти на компромиссы с совестью. Признаюсь, что не чурался и написания дипломов за ленивых студентов. Это было нетрудно, поскольку я передирал с дипломов десятилетней давности. Вдобавок друзья-издатели периодически подпитывали внутренними рецензиями, присылали книжки на иностранных языках для обзоров, разумеется – самые нудные и по самым низким гонорарным ставкам.
Но я накапливал знания и умения. Я ничего не выбрасывал. Составлял конспекты на все и вся. Я даже не помышлял о компьютерном банке данных (первые компьютеры поступали в продажу как раз в эти годы, и Бельбо был пионером). Я имел в распоряжении традиционное оборудование и создавал свой банк памяти из хрупких картонных карточек с перекрестными отсылками. Кант… туманность… Лаплас, Кант, Кенигсберг, семь мостов Кенигсберга… теоремы топологии… Вроде той игры, при которой надо добираться от сосиски до Платона за пять переходов. Она называется игра в ассоциации. Посмотрим. Сосиска – свинтус – щетина – кисть – маньеризм – идея – Платон. Это легко. Для меня любая жвачная рукопись означала возможность заполнить двадцать карточек для будущей игры в пирамидку. Критерий был очень жесткий. Я думаю, что этот же критерий применяется обычно спецслужбами: нет более лучших или более худших сведений. Сведения нужны любые, а поиск связей между ними – игра интеллекта. Связи существуют всегда, надо только захотеть их найти.
Проработав примерно два года, я был вполне доволен собою. Во-первых, мне это нравилось. И вдобавок я повстречал Лию.
Чтоб всякий ведал, как я названа, Я – Лия, и, прекрасными руками Плетя венок, я здесь брожу одна.
Лия. Сейчас я мучаюсь мыслью, что ее не увижу. Но я мог бы ее вообще не встретить, и это бы было хуже. Эх, была бы она со мной, держала бы мою руку в то время, как я восстанавливаю этап за этапом своей погибели. Она ведь все предусмотрела. Но я не могу ее ввязывать в эту историю. Ни ее, ни ребенка. Надеюсь, они задержатся с переездом и вернутся, когда все уже будет кончено. Как бы оно ни кончилось.
Это было шестнадцатого июля восемьдесят первого года. Милан уже почти опустел, и в справочном зале библиотеки никого не было.
– Прошу прощения, но том сто девять собиралась взять я.
– Почему же он тогда стоит тут?
– Потому что я отошла на минутку взять выписку.
– Это не причина.
Она уже улепетывала к столу со своей добычей. Я уселся напротив, пытаясь рассмотреть ее лицо.
– И удается читать что-нибудь, кроме Брайля? – спросил я.
Она подняла голову, но все равно было неясно, лицо это или затылок. – Что? – переспросила она. – А-а. Я прекрасно все вижу. – Но при этих словах она отодвинула челку, и глаза у нее оказались зеленые.
– Зеленые глаза, – сказал я.
– Да, а что, это плохо?
– Почему же плохо. Наоборот…
Так это начиналось. – Ешь, а то худой как скелет, – сказала она за ужином. Пробило полночь, мы все еще находились в греческом ресторане около «Пилада», и свеча почти совершенно оплыла на горлышко бутылки, и мы рассказывали друг другу все. У нас была одинаковая профессия. Она редактировала статьи для энциклопедии.
