Вошел Алье, безупречный как обычно. Он пожал нам руки и извинился: докучливое дело, совершенно непредвиденное, задерживало его еще минут на десять в кабинете. Он распорядился подать нам кофе и попросил быть как дома. И вышел, отогнув тяжеленную кожаную портьеру. Стены не существовало, и до нас долетели обрывки взволнованной беседы из-за занавеса. Сначала мы подчеркнуто громко переговаривались, чтобы заглушить разговор из той комнаты, но Бельбо заметил, что так мы, вероятно, мешаем. Тогда мы примолкли, и донесся обрывок запортьерной речи, пробудивший в нас живейшее любопытство. Диоталлеви встал с места, заинтересовавшись старинной гравюрой, висевшей прямо около занавески. На гравюре была изображена пещера в горном склоне, куда спускались по семи ступенькам паломники. Через несколько секунд вся наша троица увлеченно изучала рисунок.
Слышанный нами голос несомненно принадлежал Браманти, и говорил он следующее: – Ну, в общем, я никому на квартиру бесов не насылал!
Тут, кстати, стало очевидно, что Браманти был вылитый тапир не только лицом, но и голосом.
Другой голос принадлежал человеку незнакомому, с сильнейшим французским акцентом. Резкий, истеричный тон. Иногда в их перебранку вплеталось журчание Алье, мягкое и примирительное.
– Господа, господа, – говорил Алье. – Раз вы прибегли ко мне как к арбитру, чем я польщен, разумеется, – выслушайте же меня. Позвольте прежде всего заметить, что вы, драгоценный Пьер, проявили по меньшей мере неосмотрительность, написав подобное письмо…
– Эта афера проста, мой граф, – отвечал француз, – этот господин Браманти пишет артикль, статью в журнал, у которого большой престиж, и мы находим там иронию о таких люсифэрьянах, которые претендуют манипулировать с гостиями, но не видят в них трансцендентальную субстанцию, желают из них достать себе серебро и тра-ля-ля и ту-ру-ру в подобном жанре. Прекрасно, но сейчас все знают, что единственная церковь Люсифэра, которая признается, это та, в которой я, если мне позволите, Тавроболиаст, то есть Быкобоец, и также Психопомп, и известно, что в моей церкви не имеется вульгарного сатанизма и сумбура с гостиями, а это стиль каноника Докра в Сен-Сюльпис. Я в письме отвечал, что мы не сатанисты старого типа, какие обожают Великого Заведующего Злом, Grand Tenancier du Mal, и что мы не имеем резона обезьянничать от римской церкви, со всеми теми атрибутами и как они называются, те финтифлюшки. Мы скорее палладиане, но это же знает весь мир! И для нас Люсифэр – он принсип добра, и, скорее сказать, Адонай – он принсип зла. Потому что сей мир креатура Адоная, а Люсифэр его оппонировал…
– Хорошо, – выкрикивал Браманти в возбуждении. – Даже если я повел себя необдуманно, вы меня оболгали, обвинили в чародействе!
– Но посмотрите же! Но это же была моя метафора! Но вы, напротив, в ответ сделали маневр, послали на меня порчу!
– Вот чушь какая, делать нам нечего больше, что ли! Ни я, ни мои собратья дьяволов по домам не рассылают! Наша специальность – Догма и Ритуал Высокой Магии, а не дурацкая ворожба!
– Граф, послушайте же меня! Этот мсье Браманти общеизвестно имеет отношения с аббатом Бутру, и вы знаете отлично, что тот иерей, по слухам, татуировал на своих ступнях крест, он татуировал распятие, ему хочется топтать нашего Господа или же вашего! Вот, я семь дней назад встретил этого Бутру, кто претендует быть аббатом, в книжной лавке Сангреаль, известной вам. И вот, он мне улыбается очень двулично, это в его характере, и он мне говорит, прекрасно, прекрасно, увидимся в один будущий вечер… Но что означает «в один будущий вечер»! Это означает, что в третий вечер после этой фразы начинаются явления; я иду в свою кровать и нахожу себе в лицо флюиды. Это был шок! Вы знаете, что те эманации нет труда распознавать.
– Подошвами по ковру нашаркали, вылетели искры.
– Ах вот как! Почему тогда падали безделицы, и один из моих аламбиков упал ко мне на голову? И упал на пол мой Бафомет из гипса, память моего покойного отца? А на стенах выступили красные надписи, сквернословие, которое нельзя повторить? Теперь вы знаете, что не так далеко как год назад покойный мсье Гро обличил этого Бутру, что он делает катаплазмы с фекальной материей. Я прошу у вас извинения… И аббат угрозил тому смерть, и за две недели наш бедный покойный мсье Гро таинственно умер. Что этот мсье Бутру обращается с ядовитыми субстанциями, это установило и жюри чести, созванное мартинистами в Лионе…
– Клевета… – перебил Браманти.
– О, что за слова! Процесс по материи такого сорта всегда имеет доказательства…
– Да, но Гро был тяжелый алкоголик на последней стадии цирроза, хотя это на суде не фигурировало.
– Но не будьте инфантильны! Чародейство преследует натуральные дороги! При циррозе, разумеется, заколдовывается именно больной орган, но это же азбука черной магии…
– Так что все, кто дохнет от цирроза, их сглазил наш Бутру. Знаете что, не смешите куриц.
