Алье вошел в гостиную. – Извините меня, друзья, – сказал он. – Я принимал участие в споре, мягко говоря, малопривлекательном. Как знает мой друг Казобон, я увлекаюсь исследованиями по истории религий, и это приводит к тому, что многие, и нередко, прибегают к моему авторитету. Допускаю, что зачастую и к здравому смыслу, не в меньшей степени, нежели к учености. Любопытно, знаете ли, как среди адептов любомудрия подчас оказываются характернейшие персонажи… Я говорю не о банальных искателях трансцендентального утешения и не о душах меланхолии. О нет, встречаются личности, причастные глубинному знанию, замечательные интеллектуальной тонкостью и все же подвластные каким-то полночным мнимостям, утрачивающие ощущение предела между традиционными истинами и архипелагом поразительного. Люди, с которыми я имел собеседование сейчас, предавались совершенно мальчишеским конъектурам… Увы. Как принято говорить, случается в лучших семействах. Прошу вас, располагайтесь у меня в кабинете, побеседуем в более комфортной обстановке.
Он снова поднял кожаный полог и пригласил нас пройти в соседнюю комнату. Кабинет поражал своей просторностью и дивными старинными шкафами по периметру стен, откуда смотрели чудные кожаные переплеты. Еще сильнее книг нас очаровали витрины с непонятными экспонатами, они походили на камни, и с маленькими животными, неизвестно, набитыми ли, мумифицированными или искусно воспроизведенными. Все плавало как в молоке в рассеянном и сумеречном свете. Свет, казалось, заливался через сдвоенное окно в задней стене, сквозь витраж из янтарных ромбовидных стекол в свинцовой окантовке. Но свет витража перемешивался с освещением от крупной лампы, стоявшей на письменном столе темного палисандра, заваленном рукописями. Такие лампы до сих пор можно увидеть в старых библиотеках. Со своим зеленым куполом, они отбрасывают на рабочую поверхность свет в виде белого овала, а остальное пространство комнаты тонет в неясном полумраке. Эта игра двух источников света, равно ненатуральных, поразительным образом оживляла, а не затушевывала полихромию потолка.
Потолок был выгнут сводом, который благодаря искусной росписи как будто опирался на четыре колонны красного кирпича с изящными позолоченными капителями. К этой архитектурно-живописной игре прибавлялись и другие обманы, фреска trompe-l’oeil, делившаяся на семь полей. Сводчатый потолок по воле художника был превращен в шатер, провисающий под тяжестью изображений, благодаря чему вся зала преисполнялась мрачного величия и напоминала кладбищенскую капеллу, в которой неощутимая кощунственность сочеталась с чувственной меланхолией.
– Вот мой театрик, – сказал Алье, – в духе фантазий Возрождения. В те времена был развит вкус к наглядным энциклопедиям, рисованным пересказам мира. Более даже чем обиталище, это машина воспоминаний. Нет ни одного изображения из наблюдаемых тут вами, которое бы, должным образом сопоставленное с другими, не открывало бы и не объясняло бы какую-нибудь из мировых загадок. Процессия фигур, которую вы видите над собою, воспроизводит фреску Мантуанского герцогского дворца. На ней запечатлены тридцать шесть деканов, Властелинов Мира. Я же из чувства верности, из уважения к традиции, найдя тут эту изумительную панораму мира, унаследованную мною неведомо от кого, решил расположить в витринах вдоль стен и несколько скромных реликвий, соотносящихся с картинами потолка и связанных с четырьмя основными стихиями природы: воздухом, водой, землей, огнем. К огню относится эта прелестная саламандра, шедевр одного моего друга-мумификатора. Обратите внимание, в частности, на очаровательную миниатюрную модель эолипилы Герона, увы, довольно позднего производства. Содержащийся в сфере воздух, когда поджигают спирт в этой миниатюрной горелке, которая находится под сферой и обнимает ее, как раковина, нагревается. Он выходит из боковых клювов, сфера начинает вращаться. Это магический инструмент, который использовали еще египетские жрецы в их святилищах, как явствует из многих знаменитых описаний. Они использовали подобные устройства для симуляции чудес, и толпы поклонялись чуду. Но истинное чудо состояло в знании золотой пропорции, на коей основывается секретная, хоть и несложная механика, пропорции сочетания стихий – воздуха и огня. Вот истинное знание, свойственное предшественникам нашим, известное ученым-алхимикам и скрытое от строителей циклотронов. Мне же стоит обратить взоры к моему театрику памяти, который – дитя многих иных более обширных театров, очаровывавших великие умы прошлого, – и я знаю. Знаю больше так называемых знатоков. Знаю, что что внизу, то же и наверху. А кроме этого, знать нечего.
Он угостил нас кубинскими сигарами странной формы, гнутыми, наморщенными, толстыми и жирными. Мы отреагировали восторженно, Диоталлеви отошел к стеллажам.
