– Я? Я твердо верю, верю в то, что мир – это восхитительная перекличка нумерологических соотношений. И что прочтение числа, купно с его символической интерпретацией, есть привилегированный путь познания. Но если весь мир, как низменный, так и верховный, являет собой систему соотношений, где перекликается все, tout se tient, вполне естественно, что и киоск и пирамида, оба представляющие собой плоды рук человека, подсознательно отображают в своем устройстве гармонию космоса. Эти так называемые пирамидологи открывают невероятно затрудненными методами линейную истину, гораздо более старую и уже известную. Логика их поиска, логика открытия – извращенная логика, потому что она основана на науке. Логика знания, напротив, не нуждается в открытиях, потому что знание просто знает, и все. Зачем доказывать то, что иначе быть бы не могло? Если секрет имеется, он гораздо глубже. Эти ваши авторы просто не идут глубже поверхности. Воображаю, что господин, написавший этот труд, перепевает и все бредни о египтянах, якобы владевших электричеством…
– Не стану спрашивать, как вам удалось угадать.
– Вот видите? Эти люди довольствуются электричеством, как первый попавшийся инженер Маркони. Гораздо меньшим ребячеством звучало бы рассуждение о радиоактивности. Это была бы забавная конъектура, которая, в отличие от гипотезы об электричестве, способна была бы объяснить пресловутое проклятие Тутанхамона… Как им удалось поднять глыбы на пирамиды? Валуны ворочали с помощью электроразрядов? Использовали деление ядерного ядра? Египтяне открыли способ избавляться от земного притяжения, они овладели тайной парения. Новая форма энергии! Известно, что халдейскими мудрецами приводились в движение священные механизмы при помощи одного лишь звука и что священнослужители Карнака и Фив умели распахивать двери храма одним лишь своим голосом. Не об этом ли свидетельствует, если подумать, легенда «Сезам, откройся»?
– И что дальше? – спросил Бельбо.
– Вот то-то же, друг мой. Электричество, радиоактивность, атомная энергия… Любой настоящий посвященный понимает, что это только метафоры, поверхностный камуфляж, условные подстановки, в крайнем случае – жалкие заместители некоей более древней силы, пребывающей в забвении, которую посвященный ищет и, когда придет час, найдет. Нам следует интересоваться, вероятно, – он повременил, колеблясь, – теллурическими течениями.
– Чем? – спросил не помню уж кто из нас присутствовавших троих.
Алье был явно разочарован: – Ну вот, а я надеялся, что среди ваших кандидатов хоть один мог бы сообщить мне что-либо любопытное по этому поводу… Оказывается, уже довольно поздно. Ну-с, судари, договоренность достигнута, все остальное прошу простить как стариковское многоглаголание.
Когда мы пожимали руки, вошел слуга и прошептал что-то хозяину. – А, любезная приятельница, – сказал Алье. – Я и забыл. Попросите ее подождать минуту… Нет, не в гостиной, в турецком кабинете.
Любезная приятельница, должно быть, была своим человеком в доме, потому что тем временем она уже входила в кабинет и, даже не взглянув на нас, в потемках смеркающегося дня уверенно подошла к Алье, игриво погладила его по лицу и сказала: – Симон, ты что, заставляешь меня сидеть в приемной?
Это была Лоренца Пеллегрини.
Алье легонько отодвинулся, поцеловал ей руку и сказал, указывая на нас: – Любезная моя, милая София, как вы знаете, вы дома в любом доме, который озаряете присутствием. Я просто прощался с посетителями.
Лоренца обратила внимание на нас и радостно взмахнула рукой – да я и не помню, видел ли я хоть раз ее удивленной или смущенной чем бы то ни было. – А, как чудесно, – сказала она. – Вы тоже знаете моего друга! Якопо, как дела.
Последняя фраза имела не вопросительную, а утвердительную форму.
Я заметил, как побледнел Бельбо. Мы попрощались, Алье напоследок сказал, что крайне рад найти с нами общих знакомых. – Я считаю нашу общую приятельницу одним из наиболее исконных созданий из всех, кого мне выпало знавать. В своей свежести она воплощает, позвольте сравнение, присталое старику ученому, Софию, сосланную на нашу землю. Но милая моя София, я не успел еще известить вас, что обещанный вечер откладывается на несколько недель. Я огорчен.
– Неважно, – сказала Лоренца. – Я подожду. Вы идете в бар? – Это обращение к нашей троице тоже походило скорее на приказание, чем на вопрос. – Хорошо, я задержусь здесь на полчасика, я хочу взять у Симона один из его эликсиров, вам тоже бы неплохо их попробовать, но Симон говорит, что это только для избранных. Потом я к вам приду.
Алье улыбнулся тоном снисходительного дядюшки, откланялся нам, попросил проводить к выходу.
Выйдя на улицу, мы в полном молчании направились к моей машине, влезли в нее и доехали до «Пилада». Бельбо был нем. Но у стойки бара заговорить стало просто необходимо.
– Не хотел бы я завести вас в лапы безумцу, – сказал я.
– Нет, – ответил Бельбо. – Он человек умный и остроумный. Только живет не в том мире, что мы с вами. – И мрачно добавил немного погодя: – Хотя не совсем.
