Какую-то секунду он был охвачен ужасом. – Как вы дога… А, ну да, я ведь вам рассказывал про сон и про трубу. Понятно… Дон Тико учил меня действительно играть на трубе, но в оркестре я играл на генисе.
– А что такое генис?
– Кто его упомнит. Давайте лучше работать.
Однако в ходе работы не раз и не два он задумывался, глядя на ораторий. У меня возникло чувство, что ради того чтобы смотреть на ораторий, он рассказывает совсем другие вещи. Например, следующую историю.
– В конце войны тут перед домом случилась одна из самых яростных перестрелок, какие можно вообразить. Дело в том, что у нас в *** существовала система отношений между фашистами и партизанами. Два лета подряд партизаны захватывали местность, и фашисты их не пытались выгнать. Фашисты все были пришлые, а партизаны – местные ребята. В случае стычек они знали, куда бежать, знали все посадки кукурузы, лесочки и кустарниковые изгороди. Фашисты сидели практически взаперти в городе и вылезали только для проведения облав. Зимой же для партизан становилось гораздо труднее перемещаться по равнине. Некуда было спрятаться. Люди были видны на снегу. Из приличного пулемета их можно было достать даже за километр. Поэтому партизаны уходили повыше в горы. И снова пользовались тем, что им были известны перевалы, щели и сторожки. Фашисты тогда овладевали долиной. Но вот пришла весна перед самым концом военных действий. Тут у нас фашисты еще оставались. Но в город возвращаться они не хотели, будто предчувствуя окончательную ловушку, которая ожидала их в городах и, как известно, захлопнулась двадцать пятого апреля. Думаю, что имели место кое-какие тайные переговоры и партизаны выжидали. Никто не хотел вступать в бой. Они знали, что скоро все так или иначе разрешится. По ночам «Радио Лондон» передавало все более утешительные известия, сплошные шифрованные сообщения для Франки[66]: завтра снова будет дождь, дядя Пьетро принес хлеб и далее в таком роде. Может быть, ты, Диоталлеви, помнишь, как это все звучало… В общем, кто-то что-то спутал, партизаны спустились с гор как раз в то время, когда фашисты еще не убрались. Как бы то ни было, моя сестра была вот на этой террасе. Она вошла в гостиную и сказала нам, что какие-то двое гоняются друг за другом с пулеметом. Мы нисколько не удивились, потому что и те и другие были молодые ребята и тем и другим со скуки хотелось затевать военные игры. Однажды в шутку один выстрелил по-настоящему и пуля попала в ствол дерева въездной аллеи, у которого в тот момент стояла моя сестра. Она даже ничего не заметила. Нам доложили об этом соседи. Сестре было наказано, что когда она видит, что кто-то играет с оружием, пусть скорее уходит. Вот они снова играют, сказала сестра, заходя в комнату с террасы – в основном чтоб показать, что она слушается. Тогда долетел звук первой очереди. Но ее сопровождала и вторая и третья, а потом очередей стало очень много, можно было различить сухие ружейные выстрелы, хлопки автоматов, глухие и гулкие удары – по-видимому, ручные гранаты, – и, наконец, пулеметы. Тут даже до нас дошло, что они не играют. Но у нас не было возможности обменяться соображениями, поскольку было не расслышать и собственных голосов. Пим пум бам тратата. Мы залезли под умывальник, я, сестра и мама. Потом появился дядя Карло на карачках по коридору, чтоб сказать, что в наших комнатах находиться опасно и чтоб мы шли на их половину. Мы переместились в другое крыло, где тетя Катерина рыдала, потому что бабушка была где-то в поле…
– И лежала лицом вниз на голой меже между двух огней…
– А это вы откуда знаете?
– А вы мне рассказывали в семьдесят третьем году после похода на демонстрацию.
– Ну у вас и память. Впредь буду осторожнее. Ну да, вниз лицом. Отца моего тоже не было дома. Как потом мы узнали, он застрял в центре городка, прижался к двери какого-то подъезда и не знал, куда ему двинуться, потому что на улице был самый настоящий полигон, ее простреливали из конца в конец. С башни городской управы горстка чернобригадовцев утюжила площадь из пулемета. На той же ступеньке спасался бывший фашистский подеста городка. Он сказал, что побежит домой, жил он близко, только за угол свернуть. Он выждал, когда было затишье, сделал шаг от двери подъезда к углу улицы и был скошен выстрелом в спину с башни горуправы. Эмоциональная реакция моего папы, который, надо сказать, помнил Первую мировую войну, была такая: правильнее оставаться на ступени перед подъездом.
– Этот город полон сладостных воспоминаний, я вижу, – заметил Диоталлеви.
– Ты не поверишь, – ответил Бельбо, – но они сладостные. Единственные настоящие воспоминания.
