Именую театром [место], в котором все действия слов и мыслей, а также все особенности речей и предметов показываются как будто на публичном театре, где представляются трагедии и комедии.
Мы подъехали к вилле. Назовем это виллой: господский дом, но весь первый этаж был перестроен под давильню, в которой Аделино Канепа – тот самый злобный съемщик, который в свое время донес на дядюшку партизанам, – делал вино из винограда, росшего в имении Ковассо. Дом этот, судя по всему, стоял пустой уже много лет.
В маленьком флигеле неподалеку была еще жива какая-то бабка, как объяснил нам Бельбо – тетушка съемщика Аделино. Все остальные потихоньку поумирали: Бельбовы дядя и тетка, сам Аделино. Осталась столетняя старуха, ковырялась в огороде, щупала четырех кур, откармливала кабана. Земли все были проданы для уплаты налогов на наследство, за долги, кто упомнит за что. Бельбо застучал в дверь флигеля, старуха высунулась, не сразу узнала посетителя, зато потом многообразно продемонстрировала восторг и гостеприимство. От приглашения зайти к ней Бельбо все же, после объятий и ласк, отказался.
Когда мы открыли дом, Лоренца запричитала от восторга. Обнаруживая все новые лестницы, коридоры, мрачные комнаты со старинной мебелью, продолжала ликовать. Бельбо прибеднялся, говорил что-то вроде «у каждого своя Доннафугата»[65], но был безусловно растроган. Он сюда иногда наезжает, сказал он. Правда, чрезвычайно редко.
– Но работается тут хорошо. Летом не жарко, а зимой благодаря толстым стенам холодный ветер не страшен, и в каждой комнате печки. Когда мы были тут в эвакуации, нам дали только те две боковые комнаты в глубине коридора. Сейчас я обживаю дядитетино крыло и понемногу работаю здесь, в кабинете дяди Карло. Там стоит секретер. Забавная штука. Лист положить почти что некуда, зато порядочно ящиков, явных и потаенных. Сюда не удалось бы взгромоздить Абулафию, – сказал Бельбо, – но в те редчайшие разы, что я здесь бываю, я пишу от руки, как в старинные времена.
Потом он распахнул дверцу огромного шкафа. – Вот что. Когда я умру, имейте в виду, здесь все произведения моего раннего периода. Стихи, написанные в шестнадцатилетнем возрасте, синопсис шеститомной саги, которую я писал в восемнадцать… И прочее.
– Читаем, читаем, – захлопала в ладоши Лоренца и по-кошачьи подалась к шкафу.
– Лапы прочь, – отогнал ее Бельбо. – Читать там нечего. Я сам никогда не заглядываю. В любом случае, после смерти я явлюсь сюда и лично все сожгу.
– Да, кстати, надеюсь, привидения тут водятся?
– Теперь-то конечно. Во времена дяди Карло здесь не было привидений. Жизнь била ключом. В духе георгик. Я же начал наезжать, когда все стало буколично. Приятно работать тут по вечерам, собаки лают в долине…
Он показал нам отведенные комнаты: мне, Диоталлеви, Лоренце. Лоренца осмотрела свою, похлопала по старой кровати с пудовой периной, понюхала простыни и заявила, что это похоже на нырок в бабушкину сказку, потому что простыни пахнут лавандой. Бельбо сказал, что это не лаванда, а плесень, Лоренца ответила, что не имеет значения, а потом, привалившись к стене, так что бока и бедра выступили вперед, как при сражении с флиппером, сказала: – И что ж, я буду спать тут одна?
Бельбо отвел глаза в сторону, в стороне оказались мы, он посмотрел в другую, потом шагнул в коридор и из коридора ответил: – Это мы решим. В любом случае хорошо, что у тебя есть куда удрать. – Мы с Диоталлеви удалились, слыша вдалеке, как Лоренца спрашивает у Бельбо, что он, ее стесняется? Он же отвечал, что если бы не показал ей комнату, она, конечно же, немедленно бы спросила, где ей прикажут спать. – Я сделал первый ход, теперь у тебя нет выбора. – Коварный афганец! – отвечала она. – Коли так, я решила спать себе смирно в своей келейке. – Ладно, ладно, – отвечал он с раздражением. – Люди приехали работать, я пойду, мы с ними сядем на террасе.
Так мы и работали на большой террасе с виноградным навесом, под холодную минералку и литры кофе. До вечера был провозглашен сухой закон.
С террасы открывался вид на Брикко. Под холмом Брикко виднелось размашистое строение с закрытым двором и футбольным полем. В пейзаж вплетались движения разноцветных фигурок: видимо, дети. Бельбо мотнул головой в ту сторону: – Ораторий францисканцев сальской школы. Они занимаются воспитанием. Именно там дон Тико учил меня музыке. Там был оркестр.
Я вспомнил о трубе, в которой Бельбо было отказано, о рассказе про сон. – На трубе или на кларнете?
