И он взялся играть на великолепной трубе так, что окрестные горы зазвенели.
Мы дошли до чудесных приключений водопроводов. К этой главе была найдена гравюра шестнадцатого века из издания «Спириталии» Герона, где изображался алтарь, а на нем кукла-автомат, которая благодаря паровому устройству играла на трубе.
Я возвратил Бельбо к его воспоминаниям. – Так что же ваш дон Тихо Браге или как его там, учитель трубных гласов? – Дон Тико. Я так и не узнал, что такое Тико. Не то уменьшительное от имени, не то фамилия. Я после того никогда не бывал в оратории. А в свое время занесло меня к ним случайно. Вообще там служили мессы, готовили к зачету по Катехизису, играли в подвижные игры и можно было выиграть картинку с блаженным Доменико Савио. Это отрок в помятых штанишках из грубой материи, который на всех статуях держится за юбку дона Боско, очи возведены горе, чтобы не слышать, как его товарищи рассказывают неприличные анекдоты. Но я прознал, что дон Тико набрал музыкальный оркестр из ребят от десяти до четырнадцати лет. Малолетние играли на кларинах, флейтах пикколо, саксофонах сопрано, самые взрослые были в состоянии управляться с баритонами и большими барабанами. Они ходили в форме, верх цвета хаки, синие брюки, в фуражке с козырьком. Дивное зрелище. Мне очень хотелось быть одним из них. Дон Тико сказал, что ему нужен генис.
Пауза. Бельбо смерил нас взглядом превосходства и отчеканил: – Генисом, по фамилии изобретателя, на жаргоне оркестрантов называется флюгельгорн. Другими словами, сигнальный горн контральто ми-бемоль. Генис – самый глупый инструмент оркестра. Он играет умпа-умпа-умпа-умпап в зачине марша, а потом парапапа-па-па-па-паа ритм шага, и далее па-па-па-па-па… Но научиться на генисе можно быстро. Он относится к подгруппе медных, как и труба. Его звуковая механика – упрощенная копия механики трубы. Духовые требуют прилично поставленного дыхания и профессионального забора мундштука. Нужна, знаете, такая кольцевая мозоль, которая формируется на губах, как было у Армстронга. При наличии хорошего забора экономится дыхание и звук выходит прозрачным, чистым, дутье не чувствуется. Да и вообще, музыканты не дуют с раздуванием щек. Это только артисты в театре так делают и в шаржах так рисуют.
– А труба?
– На трубе я учился играть самостоятельно, летом, в послеобеденные часы, когда в оратории никого не было. Я прятался между скамей в зрительном зале. На трубе я учился из эротических побуждений. Видите дом на холме в полукилометре от оратория? Там жила Цецилия, дочка дамы-благотворительницы этого заведения. Каждый раз, когда оркестр давал представление, по праздникам после процессии во дворе оратория, но особенно когда играли в крытом зрительном зале, перед выступлением драмкружка, Цецилия с мамой находилась в первом ряду на местах почетных гостей, рядом со старостой местной церкви. И в этих случаях программа открывалась маршем под названием «Благой почин» – «Buon principio». Марш начинался трубами, трубами си-бемоль, золотого и серебряного сияния, отчищенными по торжественному случаю. Трубы играли это вступление стоя и соло. Потом они садились и вступал оркестр. Только играя на трубе, я мог бы надеяться, что меня заметит Цецилия.
– А по-другому? – спросила растроганная Лоренца.
– По-другому не существовало. Во-первых, мне было тринадцать лет, а ей тринадцать с половиной, они в тринадцать с половиной – женщины, а мы в тринадцать – сопляки. Кроме того, она любила саксофона контральто, некоего Папи, отвратительного, облезлого, как мне казалось, и она смотрела только на него, похотливо блеющего, потому что саксофон, если это не сакс Орнетта Коулмана, если он звучит в составе оркестра, и вдобавок в руках омерзительного Папи, это инструмент (как думал я в ту эпоху) козий и коитальный и имеет такой же голос, как у манекенщицы, спившейся и шляющейся по панели.
– Какие это манекенщицы шляются по панели?
