Другие вряд ли поняли, я же догадался, что он хочет сказать. А сейчас получил подтверждение. Особенно в последние месяцы, когда нас захлестнули вымыслы одержимцев, и вообще после многих лет, в течение которых Бельбо укутывал свою разочарованность в вымыслы литературы, дни в *** оставались на особом месте в его сознании как знаки настоящего мира, в котором пуля означает пулю: или пролетит, или словишь, в котором враги выстраиваются стенка на стенку, и у каждого войска свой цвет, красные против черных, хаки против серо-зеленых, без двусмысленностей. По крайней мере, ему тогда казалось, что без двусмысленностей. Мертвец был убитый был убитый был убитый. Не то что полковник Арденти: то ли он умер, то ли нет. Я подумал, что надо бы рассказать Бельбо о синархии, которая уже в те годы начинала ползуче укореняться. Не синархична ли была встреча дяди Карло с командующим Терци, руководившимися по разные стороны фронта одним и тем же, по сути, рыцарственным идеалом? Но не хотелось отнимать у Бельбо его Комбре[67]. Его воспоминания были сладки, потому что говорили о единственных истинах, встреченных им на пути; все сомнительное начиналось после. Беда только (как он дал мне понять), что даже в моменты истины он оставался наблюдателем. Он наблюдал в воспоминаниях за тем временем, в которое наблюдал рождение не своей памяти, а исторической памяти, памятилища тех историй, которые описать дано было не ему.
А может, все-таки имел место момент славы и решения? Ведь сказал же он: – И вдобавок в тот день я совершил геройский поступок моей жизни.
– О мой Джон Уэйн, – сказала Лоренца. – Расскажи.
– Да ничего. Я переполз к дяде и не захотел больше ползать. Я хотел стоять выпрямившись, в коридоре. Окно было далеко, этаж был второй, мне ничего не угрожало, о чем я всем и заявил. И я чувствовал себя капитаном, который остается на мостике, в то время как пули посвистывают и поют у него над ухом. Но дядя Карло рассвирепел и грубо дернул меня, повалил на пол. Я уже готов был зареветь, потому что самого интересного меня лишили. И в этот момент послышалось стекло, три удара, стук в коридоре, будто кто-то тренировался в теннис против стенки. Пуля влетела в окно, ударилась в водопроводную трубу и рикошетировала на уровне пола ровно в то место, где я был за секунду до того. Останься я там стоять, охромел бы на всю жизнь.
– Нет-нет, хромца мне не надо, – сказала Лоренца.
– Может быть, я был бы этому рад, – сказал Бельбо. И правда, ведь в том случае тоже выбирал не он. Его просто дернул вниз дядя.
Через час он опять отвлек нас от работы. – Потом к нам явился арендатор Аделино Канепа. Он сказал, что в подвале для всех будет безопаснее. Они с дядей не разговаривали множество лет, как я вам рассказывал. Но в трагический момент в Аделино заговорил гуманизм, и Аделино с дядей даже обменялись рукопожатием. И мы просидели больше часа в темноте между чанами, вдыхая пары брожения, ударявшие в голову, и стрельба была от нас далеко. Потом очереди потихоньку отдалились, стрельба доносилась как через вату. Мы поняли, что кто-то отступает, но все еще не знали кто. Пока наконец сквозь окошечко над нашими головами, выходившее на тропинку, не послышалось на местном диалекте: «Монсу, й’е д’ла репубблика беле си?»
– Что это значит? – спросила Лоренца.
– Примерно следующее: «Милостивый государь, не могли бы ли вы быть настолько любезны, чтобы сообщить мне, пребывают ли до сего времени в окрестностях этого палаццо какие-либо приверженцы идеологии Итальянской Социальной Республики?» В те времена республика была ругательным словом. Это какой-то партизан задавал вопрос какому-то прохожему. Значит, тропинка снова становилась обитаемой. Следовательно, фашисты убрались. Темнело. Постепенно появились сначала папа, а потом бабушка, каждый с рассказом о своем приключении. Мама и тетя готовили на скорую руку ужин. Дядя и Аделино Канепа в высшей степени церемонно снова прекращали дипломатические отношения. В течение всего остатка вечера мы слышали автоматные очереди в отдалении посреди холмов. Партизаны гнали бегущего противника. Мы победили.
Лоренца поцеловала его в голову, и Бельбо всхлипнул носом. Он понимал, что награждался не он, а актерский коллектив. Он на самом деле только смотрел фильм. Хотя на какую-то минуту, рискуя схватить рикошетную пулю, он прорвался внутрь этого фильма. Влетел прямо в кадр, как в «Хеллзапоппин»[68], когда перепутываются бобины и индеец верхом на расседланном мустанге влетает на светский бал и спрашивает, куда все поскакали, кто-то машет ему «туда», и он скрывается в совершенно другом сюжете.
