На каждом третьем дереве, с обеих сторон, было повешено по фонарю, и великолепная девственница, одетая также в темно-синий цвет, зажигала фонари чудотворным факелом. И я задержался более, чем это было необходимо, созерцая зрелище, в котором была невыразимая красота.
Около двенадцати часов дня Лоренца вышла на террасу, улыбаясь, и оповестила, что есть замечательный поезд, который проходит через *** в половине первого, и с одной только пересадкой она попадет в Милан во второй половине дня. Можем мы подбросить ее до станции?
Бельбо, продолжая копаться в записях, проговорил: – Мне казалось, что Алье приглашал в частности и тебя, более того, в первую очередь тебя.
– Ему не повезло, – сказала Лоренца. – Кто меня подбросит?
Бельбо поднялся: – Извините, вы продолжайте, я через пять минут вернусь. Потом еще часа два сможем поработать. Лоренца, где твоя сумка?
Через двадцать минут он возвратился, и ни слова об эпизоде не было сказано.
В два часа мы переместились в милейший трактир на рыночной площади бурга. В процессе пояснения местных блюд и вин Бельбо вернулся к воспоминаниям подросткового возраста. Но вспоминал он как будто о ком-то чужом. От вчерашней радости рассказывания не оставалось следов. Ближе к вечеру мы тронулись на встречу с Алье и Гарамоном.
Бельбо вел машину на юго-восток. Пейзаж переменялся с каждой минутой. Всхолмия *** даже в неласковую предзимнюю пору были нежными и отлогими. А на этом направлении с каждым километром раздвигался горизонт, и на каждом повороте все острее становились пики. Над откосами лепились горные селенья. Дали между пиками казались неизмеримыми. «Последним лучом пламенеет закат на какой-то скале…» – подытожил Диоталлеви, умевший находить формулировки для наших общих тем. Взбегая по серпантину на третьей скорости, мы любовались непрерывными гармониками гор, между которыми в промежутках залегал толстый туман вполне зимней наружности. Походило одновременно и на равнину, уставленную дюнами, и на романтический скалистый пейзаж. Как будто рука неумелого демиурга надавила на вершины, показавшиеся слишком высокими, и смяла их в комковатую кашу, тянувшуюся вплоть до самого моря или до отрогов других гор, более стройных, более строгих.
Мы вкатились на центральную площадь условленного поселка, где в баре уже сидели Алье и Гарамон. Не увидя с нами Лоренцы, Алье, если и был разочарован, не подал виду. – Наша чаровница не желает участвовать с другими в мистериях, определяющих ее. Особая стыдливость, которую ценю, – произнес он.
Мы двигались дальше. Бельбовская «рено» шла следом за «мерседесом» Гарамона. Спуски и подъемы, покуда наконец, в то время как солнечный свет начинал затмеваться, перед нами на горе не выросла диковинная конструкция, напоминавшая замок восемнадцатого века, желтого цвета, от которой отходили, как показалось мне издалека, подъезжая, террасы, полные цветов и деревьев, ярко цветущие, невзирая на пору года.
У подножия этого партера была площадка и стояли автомобили. – Дальше поднимаются пешком, – объявил нам Алье.
Сумерки быстро сменялись темнотой. Подъем освещался сотнями горящих факелов, укрепленных по сторонам дорожек.
Забавно, что все последующее, от этой минуты до глубокой ночи, мне помнится и очень четко, и вместе с тем очень путано. Позавчера в перископе я вспоминал давнишние ощущения и, сравнивая, находил много общего между тем и этим состояниями. Вот, говорил я себе, ты сейчас в таком же ненатуральном положении, одурманенный тонким запахом древесной плесени, будто закопанный в могилу или запечатанный в сосуд, в котором осуществляется трансформация. Высунь-ка голову из будки, и увидишь в полутемноте, что предметы, которые сегодня казались тебе бездвижными, шевелятся, подобно теням элевсинской мистерии, среди испарений колдовства. Вот и тою ночью в замке и световые эффекты, и неожиданные повороты на подъемах, и обрывочные речи, и оплетавшие нас всю ночь воскурения дурманов – все создавало такой эффект, будто спишь и тебе все видимое тобой снится, но как-то ненормально, словно на самой грани бодрствования, когда во сне видится, как будто ты спишь.
Я не должен был бы вроде запомнить тот вечер. Но я его помню до того четко, будто не прожил его сам, а услыхал в пересказе от какого-то чужого человека.
