Не знаю, происходило ли все то, что я запомнил с такою спутанною явностью, или же я только лишь желал, чтобы это произошло, но, без сомнения, именно в тот вечер План приобрел форму в наших головах, в форме желания придать форму бесформенному впечатлению и преобразить в фантастическую реальность ту фантазию, которую кому-то хотелось реально воплотить.
– Подъем – это часть ритуала, – пояснял нам Алье на ходу. – Мы в висячих садах, тех же самых, то есть почти что в тех же, которые Соломон фон Каус разбивал в Гейдельберге для курфюрста пфальцского Фридриха Пятого в апогее великого розенкрейцерского века. Света тут мало, но это так и задумывается, потому что лучше угадывать, чем видеть. Наш амфитрион не воспроизводит буквально проект Соломона фон Кауса, а концентрирует мотивы на более ограниченном пространстве. Сады Гейдельберга отображали макрокосм. Но тот, кто реконструировал их, отобразил лишь их микрокосм. Посмотрите на этот грот из морской гальки и раковин, в стиле «rocaille»… Декоративно и не более того. Но фон Каус имел в виду эмблему из «Аталанты» Михаэля Майера, где коралл отображает философский камень. Фон Каус знал, что через форму сада можно воздействовать на небесные тела, поскольку существуют начертания, которые своей конфигурацией отражают гармонию универсума…
– Феноменально, – произнес Гарамон. – Как же удается саду влиять на небесные тела?
– Существуют знаки, склоняющие сады и светила друг к другу. Они смотрятся друг в друга, обнимаются друг с другом и объясняются в любви. Эти знаки не имеют и не должны иметь четкой и определенной формы. Кто угодно, в зависимости от подсказки своего неистовства или от полета своей духовности, волен пробовать определенные силы. На этом основывались иероглифы древних египтян. Не может быть взаимоотношения между нами и божественными созданиями иначе как чрез посредство печатей, фигур, знаков и прочих церемоний. По тем же причинам божества сообщают нам нечто только через сны и загадки. Таковы и эти сады. Каждая особенность этой террасы воспроизводит некую тайну алхимического искусства. Но, к сожалению, мы уже не способны разгадывать эти тайны. Ни мы, ни хозяин сада. Замечательная приверженность тайне, согласитесь, в этом человеке. Он расходует накопленное долгими годами на начертание идеограмм, смысл которых ему неведом.
Мы восходили, и от террасы к террасе физиономия сада менялась. Некоторые террасы имели форму лабиринта, другие копировали эмблемы. Рисунок каждой нижней террасы можно было разобрать, только смотря на нее с верхней. Так я, глядя сверху, увидел очертание короны и другие симметричные рисунки, которые прежде не понимал, в то время как сам ходил по контурам этих очертаний. Каждая терраса готовила на основании эффектов перспективы какие-то образы для тех, кто продвигался в ее кущах. Увиденная с верхней террасы, она открывала в себе новые виды, зачастую противоположного рисунка, и таким манером каждая ступенька лестницы изъяснялась в одно и то же время на двух противоположных языках. Как бы то ни было, хоть и увидев рисунки, расшифровать эти знаки я не умел все равно.
При восхождении нам попадались небольшие постройки. Фаллообразный фонтан под арочкой-портиком – Нептун на дельфине. Ворота со смутно ассирийскими колоннами. Арка неопределенной формы из нагроможденных треугольников и многоугольников, где была на каждой из верхушек статуя животного: лось, обезьяна, лев…
– И во всем этом скрываются откровения? – спросил Гарамон.
– О, несомненно! Достаточно прочесть «Mundus Symbolicus» Пичинелли, сочинение, которое предвосхитил Альчиати в своей провидческой гениальности. Сад весь способен быть прочитан как книга или же как заклинание, что в конце концов – одно. Вы могли бы, при умении, произнести или прошептать те же самые слова, которые глаголят террасы этого сада. И вам бы подчинилась какая-то из неисчислимых сил, действующих под луной. Сад – это приспособление для управления миром.
Мы оказались около грота. Умопомрачительное хитросплетение водорослей со скелетами морских чудищ, настоящими, или гипсовыми, или каменными… Наяда обнималась с буйволом, чей хвост был покрыт чешуями и толст, как у великой библейской рыбы. На эту пару выливалась вода из раковины, которую, как амфору, поддерживал тритон.
– Я хотел бы, чтобы вам открылось глубинное значение этой постройки, которая в противном случае может показаться банальной гидравлической игрушкой. Де Каус хорошо знал, что если взять сосуд, заполнить его водой и закрыть сверху, то потом, даже если проделать дыру в основании, вода не станет вытекать. А вот если проделать отверстие в верхней крышке, вода пусть упругой струей или пусть слабенькой струйкой, но польется из сосуда.
– Разумеется, – сказал я. – Воздух начнет оказывать давление сверху вниз…
– Любимое наукообразное объяснение, подменяющее причину следствием. Вы не должны задаваться вопросом, почему вода вытекает во втором случае. Вы должны спросить себя, почему она не хочет вытекать в первом.
– Почему? – трепетно переспросил Гарамон.
