– Потому что в сосуде создался бы вакуум, а натура страшится пустоты. Nequaquam vacui – был девиз розенкрейцеров, который современная наука позабыла.
– Впечатляюще, – отреагировал Гарамон. – Казобон, в наших удивительных приключениях металлов это следует отразить, имейте в виду, пожалуйста. Не надо мне отвечать, что вода не металл. Пусть на этот раз у вас фантазия поработает.
– Прошу прощения, – обратился Бельбо к Алье. – Ваш аргумент выглядит post hoc ergo antem hoc. Происходящее позднее служит причиной произошедшему до.
– Не рассуждайте линейно. Вода в этих фонтанах линейно не вытекает. Природа не линейна, природе безразлично время. Время – изобретение Запада. Поднимаясь, мы видели других приглашенных на вечер. Бельбо то и дело пихал Диоталлеви локтем в бок, а тот соглашался: «Точно, facies hermetica».
Среди этих герметичноликих пилигримов, в гордом одиночестве и с мрачно-всепрощающей улыбкой, карабкался господин Салон. Я раскланялся с ним.
– Знакомы с Салоном? – спросил меня Алье.
– Знакомы с Салоном? – спросил я его. – Мне-то странно его не знать, мы соседи. Что вы думаете о Салоне?
– Я мало знаю его. Друзья, достойные доверия, предупреждали, что он полицейский осведомитель.
Вот почему, значит, Салон знал о Гарамоне и о полковнике Арденти. Как были связаны Салон и комиссар Де Анджелис? Но у Алье я спросил другое: – Что делает полицейский осведомитель на таком празднике, как этот вот сегодня?
– Полицейские осведомители, – отвечал мне Алье, – бывают повсюду. Любые впечатления используются для написания отчетов. Пред лицом полиции сила приобретается пропорционально количеству того, что человек знает. Или делает вид, что знает. И не имеет значения, верно ли то, что он знает. Важнее всего, запомните, обладать секретом.
– Но почему его сюда пригласили? – спросил я.
– Дорогой друг, – отвечал мне на это Алье. – Скорее всего потому, что здешний хозяин живет в согласии с золотым законом любомудрия, по которому любое заблуждение может быть непризнанным носителем истины. Истинный эзотеризм не боится противоречий.
– То есть вы говорите, что в конечном итоге все они между собой заодно.
– Quod ubique, quod ab omnibus et quod semper[69]. Инициация – это открытие вечной философии. Философствуя в этом духе, мы долезли до самой верхней террасы и углубились в аллею в гуще просторного сада, которая вела к вилле, или к замку, или как это у них называлось. При свете факела, более крупного, чем остальные, и установленного на колонну, мы увидали девицу, окутанную синей тканью с изображением звезд из золота и держащую в руке трубу, как их держат в операх трубящие герольды. Подобно ангелам «святых представлений», в оперении из папиросной бумаги, дева имела на плечах большие белые крылья, на крыльях виднелись контуры миндалевидной формы с точками в самой середине, что с некоторой натяжкой могло сойти за изображение глаз.
Профессора Каместреса, одного из первых одержимцев, являвшихся к нам в «Гарамон» (неприятеля Ordo Templi Orientis), мы не сразу узнали, потому что он вырядился довольно оригинально, хотя Алье его наряд показался вполне соответствующим. Это было нечто из белого полотна, соединенное по бокам алыми лентами, с крестами из тех же лент на груди и позади, посередине спины. При этом смешнейшая шляпа д’артаньяновской модели, к тулье приделаны четыре алые розы. Он стал на колени перед трубящей девицей и произнес какие-то слова.
– Вот точно, – прошептал Гарамон, – есть многое на небе, на земле…
Мы вошли под сень изузоренного портала, как будто взятого с мемориального кладбища Стальено в Генуе. В высоте, над сложной неоклассической аллегорией, были высечены слова condoleo et congratulor[70].
Там внутри было оживление, было многолюдие, толпа у банкетного стола в обширном помещении при входе, откуда отходили два лестничных марша на верхние этажи. Мне заметились и другие уже виденные лица, профессор Браманти и – неожиданный тип – коммендатор Де Губернатис, ПИСС, обрабатываемый Гарамоном, но, по-видимому, еще не столкнувшийся с чудовищной перспективой увидать все экземпляры своего шедеврального творения превращенными в бумажную кашу. Сужу по тому, насколько самозабвенно он обнюхивался с моим работодателем. Алье тоже встречали восторженно. Особенно кланялся ему какой-то мелкий типчик с экзальтированными глазами. По характернейшему французскому выговору мы опознали в нем Пьера – того самого, который обвинял Браманти в наведении порчи, а мы слушали их ссору через кожаный занавес у Алье.
На банкетном столе были графины с цветными настойками. Я не мог понять, где что. Я плеснул себе желтого, казавшегося вином. Вкус был не противный, сладкий и немножко затхлый, несомненно с алкоголем. Что-то было, наверно, примешано, потому что голова закружилась. Герметические рожи сгрудились вокруг меня, многие с мрачным и строгим видом, похожие на пенсионеров – бывших прокуроров, я ловил обрывки их речей…
