– Подумайте только, – произнес Диоталлеви, – если их встреча не состоялась, сейчас по Европе в абсолютнейшей тайне рыскают представители всех групп, желающие и не могущие объединиться. Каждому из них совершенно ясно, что вот столечко не хватает ему до мирового господства… Как зовут этого чучельщика, о котором вы рассказывали, Казобон? Может быть, действительно существует заговор, и вся история мира – это только результат борьбы за восстановление потерянного Известия? Мы их не видим, а они, невидимые, орудуют везде и повсюду вокруг нас.
У Бельбо и у меня в голове роилось примерно то же самое, так что мы все говорили хором. Накричавшись, мы обратили внимание на то, что должно было сразу броситься в глаза. По меньшей мере два выражения из провэнского завещания. А именно: пассаж о тридцати шести невидимках и рассуждение о ста двадцати годах – всплывали и в ходе знаменитого спора о розенкрейцерах.
– К тому же розенкрейцеры – немцы, – добавил я. – Придется почитать их манифесты.
– Но вы же говорили, что они фальшивые, – сказал Бельбо.
– Ну и что? Мы тоже сочиняем фальшивку.
– Ах да, – ответил на это Бельбо. – Я почти что забыл.
Elles deviennent le Diable: débiles, timorées, vaillantes à des heures exceptionnelles, sanglantes sans cesse, lacrymantes, caressantes, avec des bras qui ignorent les lois… Fi! Fi! Elles ne valent rien, elles sont faites d’un côté, d’un os courbe, d’une dissimulation rentreée… Elles baisent le serpent…[75]
Он действительно почти забывал. Только сейчас я это понимаю. И конечно, к этому времени относится нижеследующий файл, короткий и безумный.
Ты пришла ко мне домой неожиданно. У тебя была трава. Я не хотел, потому что не позволяю никаким растительным веществам вмешиваться в деятельность моего мозга (что снова ложь, потому что я курю табак и пью дистилляты из зерен). В любом случае, в шестидесятые годы, когда кто-нибудь меня втягивал в круговое сосание скользкой колбаски, пропитанной слюнями, со знаменитой последней затяжкой через булавочку, мне бывало смешно, и только.
Но вчера мне предложила это ты, и я подумал, что, вероятно, это твоя манера предлагать себя, и я накурился с верой. Мы танцевали прижавшись, как не принято уже многие годы, и вдобавок – какой стыд – под Четвертую симфонию Малера. У меня как будто бы в объятиях восходило, вызревало древнее создание, со сладостным и морщинистым ликом ветхой козы, змея, выникавшая из-под глуби моих чресел, и я тебя обожал, как старобытную и всеохватную тетку. Вероятно, я продолжал колыхаться, приединенный к твоему телу, но чувствовал, что ты возносишься в воздух, претворяешься в злато, идешь в затворчатые двери, воздымаешь тела на воздух. Я пронзал твое темное чрево, «Megale Apophasis»[76], Полонянка Ангелов.
Не тебя ли во сне искал я? Может быть, до сих пор ожидаю тебя? Всякий раз я терял тебя потому, что не мог узнать? Всякий раз я терял тебя потому, что узнавал и не смел? Всякий раз я терял тебя потому, что узнавал и знал, что должен потерять?
И куда ты делась вчера вечером? Я проснулся, было утро, и болела голова.
