В то же время меня не покидало ощущение, что манифесты говорят о том же самом хотя и теми же словами, но не с тем настроением. Что в их интонации чувствуется какая-то тревога.
Отчего, скажем, столь упорно повторяется в них рассуждение о том, что времена созрели, что момент настал, невзирая на врагов, которые расставили ловушки и пустили в ход все свое лукавство для того, чтобы «случай» не состоялся? Какой еще случай? Говорится, что конечной целью С. R. выступал Иерусалим, но туда он не смог добраться. Почему? Хвалят арабов за то, что они обмениваются посланиями, в то время как германские ученые не умеют помогать друг другу. И намекают на «более крупную группу, которая хочет все пастбище только для себя». То есть речь идет не просто о том, что кто-то собирается сорвать План ради своих собственных интересов, а о том, что План де-факто уже сорван.
В «Славе» говорится, что вначале некто выработал магический документ (ну да, конечно – провэнское послание!), но что Господни часы отбивают каждую минуту, «в то время как нашим не удается отыграть и часы». Кто не сумел уловить биение Божиих часов? Кто не прибыл на нужное место в необходимую минуту? Обиняками ведется рассказ о некоем изначальном союзе братьев, которые могли бы обнародовать некую тайную философию, однако вместо этого решили рассеяться по миру.
Манифесты явно намекают на случившуюся неприятность. В них ощущается неуверенность, чувство потери. Братья первых линий причащения все устроили так, чтобы их сменяли на посту «достойные последователи», однако положили правилом «содержать в тайне место своего погребения… так что и доселе мы не знаем, где же они погребены».
Что скрывается под этой аллегорией? Что осталось и доселе неизвестным? Какого «погребения» до нас не дошел адрес? Безусловно, манифесты были написаны из-за того, что какая-то информация пропала, и всех тех, кто случайно мог бы располагать сведениями по данному вопросу, приглашали срочно объявиться, заявить о себе.
Невозможно не признать, что именно в этом смысл завершения «Славы»: «Снова обращаемся ко всем ученым Европы… с просьбой благосклонно соответствовать нашему предложению… оповестить нас о своих мыслях… Ибо хотя мы до сих пор и не оглашаем имена наши… Кто бы ни донес до нас собственное имя, получит возможность собеседовать с нами гласно и вживе, или же – если к тому возникнут препятствия – тогда в письменной форме».
Именно то, к чему стремился в свое время и полковник, публикуя свою версию. Он хотел заставить кого-то нарушить молчание.
Итак, имел место некий гэп, пауза, провисание, неувязка. На гробнице С. R. была помещена не только надпись «Post 120 annos patebo» – напоминание о необходимой периодичности встреч, – но и «Nequaquam vacuum», что следовало понимать не как «пустоты нет», а как «пустоты не должно быть». А между тем создалась пустота! Пустоту следовало срочно заполнить!
Но тут я опять остановился и снова спросил себя: почему же подобный разговор возникает в Германии, где в любом случае четвертая линия должна была терпеливо дожидаться своей законной очереди? Немцы не могли сокрушаться в 1614 году по поводу несостоявшейся встречи в Мариенбурге, потому что Мариенбург был намечен на 1704 год!
Единственный возможный вывод из всех возможных – это что германцы жаловались на то, что не сумела состояться предыдущая встреча!
Вот он, ключ к разгадке! Немцы четвертой линии жаловались на то, что англичане второй линии разминулись с французами третьей! Ну конечно, все дело в этом. В тексте, если присмотреться, содержатся аллегории по-детски прямолинейные. Когда открывают гробницу С. R., обнаруживают подписи братьев первого и второго кругов, но не третьего! Португальцы и британцы налицо, но куда подевались французы?
В общем, оба манифеста розенкрейцеров, если внимательно прочесть их, намекали на тот факт, что англичане потеряли французов. Между тем, как нам удалось дознаться, именно англичане были теми единственными, кто знал, где этих французов надо искать, и только французам было известно, где надлежит искать немцев. Но даже если бы в 1704 году французы немцев и отыскали бы, все равно они явились бы на встречу без двух третей той информации, которую должны были передать.
Розенкрейцеры выходили на поверхность, снимали маску и рисковали всем на свете, потому что это был для них единственный способ спасти от развала План.
Мы даже не знаем с определенностью, владели ли Братья второй линии теми же сведениями, что были у Братьев первой, и не знаем, были ли они допущены к познанию всех секретов.
