– Эйфелева башня, – объявил он нам на следующее утро. – Как мы об этом до сих пор не догадались? Металлический мегалит. Менгир последних кельтов. Самый высокий и самый полый шпиль из всех полых готических шпилей. Зачем и кому понадобилась в Париже подобная бессмысленная каланча? Затем, что это небесный зонд, антенна, принимающая информацию со всех секретных передатчиков, установленных на поверхности нашего глобуса. От статуй острова Пасхи, от памятников Мачу Пикчу, от статуи Свободы на острове Бедло, установленной по замыслу Лафайета – члена тайного общества. От Луксорского обелиска. От самой высокой вежи Томара. От колосса Родосского, который продолжает посылать сигналы со дна порта, где его все ищут и все не находят. От храмов, затерянных в брахманских джунглях. От бастионов Великой Китайской стены, от вершины Айерс Рок, от шпилей Страсбургского собора, которыми восхищался член секретного общества Гёте, от гигантских статуй «храма американской демократии» – Маунт-Рашмор (о, сколь о многом сумел догадаться еще один член секретного общества, Хичкок!). От антенны, которую представляет собой Эмпайр-стейтс-билдинг. И объясните мне, на какую империю намекает эта «эмпайр», плод деятельности американского тайного общества, если не на империю Рудольфа Пражского! Парижская башня получает информацию из подполья и сравнивает ее с той, которая приходит из поднебесья. А кто создал первый, ужасающий кинематографический портрет Эйфелевой башни? Рене Клер в фильме «Париж уснул». R. С., как вы видите сами.
Нам надлежало перечесть всю историю мировой науки. Становились предельно ясны тайные пружины космической гонки сверхдержав. Становилось понятно, зачем понадобились все эти орды спутников, мотающихся по своим орбитам и в сотый и в тысячный раз фотографирующих с неба земную поверхность, ловящих неуловимые признаки энергетических натяжений, подводных токов, перемещений тепловых масс. Говорить между собой – говорить с Эйфелем – говорить со Стонхенджем…
Забавное совпадение: издание ин-фолио 1623 года, публикуемое от имени Шекспира, содержит ровно тридцать шесть произведений.
Обмениваясь результатами фантазий, мы, разумеется, ощущали неловкость, несостоятельность ассоциаций и натянутость наших дедукций. Если бы нас по-серьезному приперли, мы первые устыдились бы собственных завираний. Облегчалось дело общим пониманием (молчаливым, в силу ироничности), что это не мы рассуждаем – мы пародируем чью-то логику.
Тем не менее в долгие часы трудовых пауз, которые каждый из нас посвящал подготовке к общим собеседованиям (посвящал с чистой совестью, тешась, будто всего-навсего подбирает шарики в игре пародийных бус), мозг наш исподтишка приучался комбинировать, сопоставлять, связывать что угодно с другим чем угодно. А для того, чтоб автоматизировать этот процесс, мозг вырабатывал себе привычки. Думаю, что в определенный момент истираются различия между привычкой притворяться, будто ты веруешь, – и привычкой верить.
Так же вот и шпионы. Втираясь в секретные службы неприятеля, они привыкают мыслить, как он, и выживают, только если им это удается. Естественно, что через малое время они переходят на сторону противника, которая становится уже их собственной.
Или, как одинокий человек со своей собакой: постоянно разговаривают с нею. Сначала пытаются уяснить собачью логику. Потом требуют, чтобы собака понимала их. Подозревают, что собака стесняется, позже – что она ревнует, затем – что она издевается над ними. Жизнь превращается в психологическую дуэль. Собаке закатывают сцены ревности. Наконец убеждаются полностью в человекоподобии собаки, что, в сущности, значит, что хозяин вконец особачился.
Может, благодаря тому, что я постоянно соприкасался с Лией и с ребенком, из всей нашей троицы я был наименее отуманен. Я был убежден в том, что игра под полным контролем. Я чувствовал себя как тогда, во время камланья в Бразилии с музыкальной палочкой – агогоном: на стороне тех, кто вызывает эмоции, а не тех, кто им подвергается. Насчет Диоталлеви тогда я ничего не понимал. Я сейчас только понял, что Диоталлеви переиначивал свое тело, приспосабливал его мыслить по-одержимому. Что же касается Бельбо, то Бельбо переиначивал уже не тело, а свое мышление.
Я приучался – Диоталлеви разрушался – Бельбо совращался.
