– Стоп, ни с места! Значит, пока тамплиеры потрошили сарацинов, ты получал удовольствие, потому что это от тебя далеко. А сейчас становишься в моральную позу. Мелкоинтеллигентскую. Мы перекраиваем Историю, и ничто не может внушать нам страх.
Мы стали слушать дальше, загипнотизированные его энергией.
– Что поражает в связи с геноцидом евреев, это длиннота процедуры. Сначала их держат в лагерях и морят голодом. Потом раздевают догола. Потом отправляют под душ. Потом методично перерабатывают Джомолунгмы трупов, инвентаризуют одежду, рассортировывают мелкие предметы… Выглядит не так уж рационально, если затеей является убийство и ничего больше. Но довольно рационально в случае, если производится поиск, ищется Послание, которое кто-то из этих многих миллионов человек, иерусалимский резидент тридцати шести Недоступных, сохранял под подкладкой одежды, за щекой, в татуировке на коже… Только Планом может быть объяснена невероятная бюрократизация геноцида! Гитлер обыскивает всех евреев, чтобы найти на одном из них знак, подсказку, которая помогла бы ему выявить с помощью маятника конкретную точку, где под вогнутым сводом, который полая Земля сама себе составляет, пересекаются подземные потоки. Таким образом, идея пустотелой Земли, если можно так выразиться, материализует тысячелетнюю герметическую догадку: то, что внизу, эквивалентно тому, что сверху! Мистический Полюс совпадает с Сердечником Земли. Таинственное сорасположение светил – это оккультный план подземелий Агарты. Не существует противоположности между небесами и адом. Грааль, lapis exillis (камень изгнания) – на самом деле lapis ex coelis. Камень, сошедший с небес. Это Философский камень, который являет собою сплетение, границу, срок, хтоническую матку небес! Гитлер, когда сумел бы идентифицировать эту точку в полом центре Земли, то есть в идеальной середине неба, сделался бы Властелином Мира, Царем которого он является по закону высшей расы. Вот почему до последней возможности, из глубины своего бункера, он надеялся суметь, успеть выявить Мистический Полюс.
– Ну ладно, – сказал Диоталлеви. – Теперь мне правда плохо. Болит, кроме шуток.
– Ему плохо. Не в порядке идейной полемики, – сказал я.
Бельбо, похоже, понял только теперь. Он вскочил и подхватил своего друга, который склонялся на стол, почти теряя сознание. – Извини, пожалуйста, я просто увлекся. Серьезно, ты ведь не оттого, что я все это говорю? Ты же за двадцать лет меня уже знаешь? Мы вечно шутим. У тебя, видимо, и правда гастрит. В этих случаях нужна таблетка меранкола. И грелка. Пойдем, я тебя отвезу домой, но ты потом обязательно вызови врача, пусть тебя посмотрят.
Диоталлеви отвечал, что доедет до дому один на такси и что он еще не умирающий. Просто надо лечь. Врача обещал позвать. И что дело не в Бельбо, а еще со вчера что-то не в порядке. Бельбо перевел дух и повел его вниз к такси.
Вернулся обеспокоенный. – Так если подумать, уже несколько недель он какой-то дохлый. Под глазами круги… Черт подери, по этой логике я должен был помереть от цирроза десять лет назад, а я как огурчик, а этот аскет заработал гастрит или чего похуже, я начинаю думать, что с него станется и язва. К дьяволу этот План. Жизнь превращается в сумасшедший дом.
– Ну, я думаю, что таблетка меранкола разрешит проблему, – сказал я.
– Да я тоже думаю. Но хорошо, если он положит на пузо грелку. Как-то займется собой.
Qui operatur in Cabala… si errabit in opere aut non purificatus accesserit, devorabitur ab Azazale[100].
Приступ у Диоталлеви был в конце ноября. Назавтра он не пришел, а позвонил сказать, что ложится в больницу. Врач говорит, что вроде беспокоиться нечего, но лучше обследоваться.
Бельбо и я ассоциировали эту его хворь с Планом, который, похоже, мы слишком уж далеко завели. Мы давали понять друг другу, что это иррационально, но ощущали вину. Сейчас во второй раз я чувствовал себя сообщником Бельбо. В первый раз мы сообща молчали (с Де Анджелисом). Второй раз сообща слишком много говорили. Виноватить себя было иррационально – тогда мы думали так, – но чувство было тяжелое. Поэтому мы на месяц или больше перестали говорить о Плане.
Через две недели Диоталлеви пришел и небрежно сообщил нам, что на время уходит на больничный. Ему прописали лечение, о котором он не стал распространяться. Но сказал, что придется ходить в клинику каждые два-три дня и что лечение несколько ослабит организм. Не знаю, куда еще его можно было ослабить: лицом он был точно того же цвета, что волосы. – И бросьте вы эту историю, – сказал он. – От нее портится здоровье, как видите. Розенкрейцеры мстят.
– Не беспокойся, – ответил ему Бельбо с улыбкой, – мы этим розенкрейцерам так всыплем, что они от тебя отвалятся. Нам это мигом, – и щелкнул пальцами.
