Вот наконец я оказался напротив émetteur à étincelles soufflées, передатчика, запроектированного для Эйфелевой башни в целях сверки сигналов точного времени между Францией, Тунисом и Россией. Провэнские тамплиеры, павликиане и фесские ассассины (Фес не в Тунисе, ассассины были в Персии, но это придирки; не до ненужных тонкостей, когда живешь в Утонченном Времени). Я уже видел эту громадную машину, ростом больше меня, стенки которой изъязвлены отверстиями, заслонками, засосками. Кто-то еще сказал: «Напоминает радиоприемник». Да знаю я ее, пробегал мимо нее сегодня. Бобур! Культурный центр Помпиду!
Боже мой, прямо перед носом. Ну точно. К чему иначе было громоздить громадную коробку в центре Лютеции (Лютеция – морской вокзал подземного океана). В центре, который некогда именовался чревом Парижа. Опутывать здание хоботами воздуховодов, наглой кишечной требухой. Ушную раковину Дионисия бесстыдно выставлять во внешнее пространство и испускать ею утробные звуки. Отправлять послания, сигналы в середину Земли, откуда они изблевываются обратно – последние известия из Ада? Сперва Консерваторий, лаборатория. Потом Эйфель – поисковая вышка. И наконец, Бобур – универсальный приемопередатчик. Так я и поверю, что водрузили этот колоссальный вантуз для ублаготворения немытых студентов, которые приходят послушать последний диск через японский наушник! О, до чего сработано хитро, и абсолютно все на глазах. Бобур – это вход в подземельное царство Агарты, заповедище Рыцарей Интернациональной Синархии. А все прочие – два, три, четыре миллиарда прочих – не имеют ни о чем понятия, или стараются не иметь. Глупцы! Гилики! Что же касается Пневматиков, то те – прямой наводкой к цели, шести векам назло.
Внезапно я почуял под ногами лестницу. Начал спускаться, все более осторожно. Полночь приближалась. Надо было залезть в облюбованное мною место раньше, покуда Эти еще не появились.
Наверное, было одиннадцать, может, без нескольких минут. Идя через зал Лавуазье, я не решился зажигать фонарик. Памятуя о своих недавних галлюцинациях, поскорее проскочил галерею паровозов.
В маятниковом нефе кто-то был и двигался. Там были подвижные зыбучие огоньки. Слышалось цоканье и шарканье перемещаемых вещей.
Успею ли я пронырнуть в свою будку? Я полз, прижимаясь к стеклянной стене, за которой шел поезд, и скоро оказался около статуи Грамма в трансепте. На деревянном постаменте кубической формы (кубический камень Есода!) Грамм торчал, будто надзирая за входом на хор. Я помнил, что моя статуя Свободы располагается где-то примерно за его плечом.
Передняя панель пьедестала Грамма была откинута вперед как помост, а за ней открывался провал. И именно оттуда на моих глазах вылезал некто с фонариком, возможно газовым, из цветных стекол, бросавшим на его лицо блик багровой зари. Я вжался в угол. Он меня не увидел. К нему поспешила фигура из хора. – Скорее, – послышалось. – Быстро! Они через час придут.
А, так это был авангард, готовивший помещение к службе. Если их было мало, я мог прошмыгнуть незамеченным к своей Свободе. Прежде чем появились бы Эти, Те самые, в неведомом количестве. Я долго не шевелился, выжидал, следя за перемещениями фонариков в церкви. Там изменялась интенсивность освещения, огни смещались из конца в конец. Я подсчитывал, насколько отдаляются они от Свободы, насколько надежная там тень. В какой-то миг я сказал себе: решайся. Протиснулся позади Грамма, вобрав в себя все мускулы живота. Хорошо, что, по Лииному выражению, я был худ как скелет. Лия. Бросился и оказался в будке.
Вжимаясь в землю, я замер на полу почти в эмбриональной позе. Колотилось сердце и зубы.
Расслабиться. Я ритмично задышал носом, ускоряя глубину вдохов. Кажется, именно таким способом под пыткой заставляют себя потерять сознание, ускользнуть от боли. И впрямь, постепенно я погрузился в объятия Подземельного Мира.
Наше дело – тайна внутри тайны, тайна чего-то, что остается скрытым, тайна, которую лишь другая тайна может изъяснить, это тайна на тайне, которая тешится тайной.
Я медленно возвращался в сознание. Слышались звуки, тревожно мерцали блики. Мучительно сводило обе ноги. Я постарался подняться тихонько, без всякого шума: ступни оперлись на отмель, заселенную морскими ежами. Русалочка, ау! Совершенно бесшумно я перемялся с ноги на ногу, встал на цыпочки, опустился на пятки. Пытка стала выносимее. Только тогда, высунув осторожно голову из будки, я посмотрел налево, направо и убедился, что моя засада остается в тени. Я мог видеть, не будучи видим.
