Из кабины аэроплана Бреге, как муэдзин из минарета, высунулся пятый дервиш и запел заклинания на непонятном языке, подвывая, скуля, переходя на высокие ноты, а музыканты снова ударили в барабаны, задавая все более нарастающий ритм.
Мадам Олкотт наклонилась над своими медиумами Фоксами и нашептывала им какие-то ободрительные призывы. Все трое, пытаясь войти в транс, казалось, вросли в сиденья, вцепившись руками, закрыв глаза, потея. Все мускулы и тела и лица у них были напряжены.
Мадам Олкотт обратилась к высокому собранию: – Сейчас мои славные малыши приведут сюда кое-кого, кто знал. – И, выдержав паузу, возвестила: – Эдвард Келли! Генрих Хунрат! – И после новой эффектной паузы: – Граф Сен-Жермен!
В первый раз за наше знакомство я увидел, что и Алье теряет самоконтроль. Он вскочил с трона. Это было ошибкой. И с кулаками бросился на Олкотт, чуть не попав под Маятник, крича: – Гадина, сволочь, ты сама знаешь, что это неправда… – И крикнул, повернувшись к нефу: – Это подтасовка! Остановить их!
Но никто и не подумал останавливать, напротив, Пьер прыжком оказался у трона Алье, уселся и как ни в чем не бывало сказал: – Продолжайте, мадам.
Алье стих. Он сумел взять себя в руки, отступил и присоединился к кругу стоявших. – Ну что ж, – произнес он с вызовом. – Продолжайте, даже интересно посмотреть.
Мадам Олкотт подняла и опустила руку, как бы пуская лошадей на скачках. Музыка верещала на все более резких нотах, раскалываясь какофоническими диссонансами, барабаны трещали без ритма, плясуны, которые и прежде начинали покачиваться всем туловищем прямо и назад, направо и налево, поднялись, побросали плащи и вытянули напряженные руки, будто готовясь лететь. Застыв на несколько мгновений неподвижно, они внезапно завертелись волчками, оборачивая тело вокруг оси, осью была левая нога, лица были запрокинуты сосредоточенно-самозабвенно, и плиссированные балахоны стояли на воздухе колоколами от верченья, и больше всего они были похожи на цветы, побитые грозой.
В то же время троица медиумов оцепенела на своих стульях, с напряженными, уродскими лицами, будто безрезультатно тужась, тщетно пытаясь испражниться и хрипло дыша. Огонь жаровни светил все слабее и слабее. Приспешники мадам Олкотт загасили все огни, расставленные на полу хора. Церковь теперь озарялась только свечением лампад, бывших в нефе.
Так постепенно, медлительно мы начали наблюдать чудо. Из уст Тео Фокса вышло беловидное облачко, которое постепенно оформлялось и затвердевало, и такая же пенка несколько погодя поплыла и изо ртов двоих его братьев.
– Ну же, малыши, – надрывным шепотом подзуживала мадам Олкотт, – давайте, милые, давайте, еще, вот так…
Танцовщики тянули резкую, истеричную песню. Их головы покачивались, падали на грудь, и раздавались конвульсивные вопли, рычание и хрипы.
Медиумы все изрыгали субстанцию изначально газообразную, но со временем плотнившуюся, не то какую-то белую лаву, не то белок, постепенно разматывавшийся нитями, и это плыло в воздухе, колыхаясь, обволакивало их плечи, груди, ноги волнистыми движениями, напоминавшими пресмыкания земноводных. Непонятно откуда оно вылезало – из пор кожи, из ртов, ушей, очей. Вся толпа наклонялась, нависая над медиумами, в сторону плясунов. Я совсем потерял чувство страха и, уверенный, что сольюсь с толпой смотревших, выбрался из будки. Тут налетели новые волны пара. Дурман, клубившийся до потолка, сильнее подействовал на меня.
Вокруг экстрасенсов фосфоресцировали ауры. Их контур был расплывчат и млечен. Субстанция тяготела оторваться от их тел, принимала амебные формы. От массы, изрыгнутой одним из братцев, отделился клуб, начал виться и наседать на его туловище, будто птица, когтящая и клюющая. Из навершия клуба высунулись членики, псевдоподии, рожки вроде улиточьих.
У танцовщиков были опущены веки, губы в пене, ни на миг не переставали вращаться они по-веретенному, вдобавок продвигаясь по кругу, насколько позволяло пространство. Революционный процесс шел около Маятника. Перекатываясь кубарем, по некоему волшебству дервиши не пересекались с маятниковой траекторией. Все сильнее клубясь, кувыркаясь, они скидывали фетровые шапки, вихрили длинные чернокудрые локоны. Головы, казалось, центробежною силой уносились с их плеч. Тот же вой, что памятным вечером в Рио, оу ууу оуу…
Белые явления оформлялись все четче, одно из них приобрело отдаленное подобие человека, другое торчало фаллосом, амфорой, аламбиком, третье определенно прикидывалось птицей, филином с тарелками-глазами и треугольниками ушей. Крючковатый клюв пожилой учительницы физики-химии-астрономии.
Мадам Олкотт допрашивала первый призрак: – Келли, это ты? – Привидение ответило голосом. Говоривший, безусловно, не был Тео Фоксом, голос шел ужасно издалека и артикулировал еле-еле: – Now… I do reveale, a… a mighty Secret if you marke it well…
– Открой, открой Секрет, – настаивала Олкотт. Голос снова: – This very place is call’d by many names… Earth… Earth is the lowest element of All… When thrice yee have turned this Wheele about… thus my Great Secret I have revealed…
