Тогда Алье переменил тон. Впервые за все время я увидел его трансформацию в жреца, оракула, вершителя власти. Он заговорил так, как будто бы и на нем была египетская хламида, какие были у его клиросников. Я чувствовал, до чего это ненатурально. Он будто бы пародировал тех самых, которых до сих пор не снисходил удостоить даже самого презрительного сострадания. Но в то же время оказалось, что он прекрасно владеет лексиконом, потребным для этой еще не репетировавшейся роли. По какому-то своему расчету – ибо подобное поведение не оправдывалось ни инстинктом, ни здравым смыслом – он втягивал Бельбо в постановку дурацкой мелодрамы. Он лицедействовал. Лицедействовал неплохо, потому что Бельбо, кажется, не почувствовал подначки и принимал за чистую монету речь своего собеседника, как будто бы и не ждал от него ничего другого.
– Сейчас ты заговоришь, – вещал Алье, – ты все скажешь и не сможешь оставаться непричастным нашей великой игре. Храня молчание, ты теряешь надежду. Заговорив, причастишься победе. Ибо истинно, истинно говорю тебе, нынешней ночью ты, и я, и все, кто здесь с нами, пребываем в сефире Год, в сефире Великолепия, Величия и Славы. Год управляет всеми магиями церемониалов и ритуалов. Год – это миг, в который приоткрывается вечность. Этот миг мечтан мною множество столетий. Ты все скажешь и присоединишься к тем Единым, которые после твоего откровения смогут себя провозгласить Господами Мира. Смирись же, и будешь вознесен. Ты скажешь, потому что так желаю я, скажешь, потому что я так повелеваю, и слова мои крепки, и дело по последнему слову!
А Бельбо поддал в конец: – Да вынь ты из себя сначала пробку.
Алье, хотя и ожидал отпора, от этого оскорбления побледнел. – Что он ответил? – визжал истеричный Пьер, вытягивая шею и прыгая. – Не хочет, – перевел ему Алье. И он пожал плечами, как бы сдаваясь перед непреложностью обстоятельств, и бросил Браманти: – Он ваш.
На что Пьер, вне себя: – Довольно, довольно, человеческую жертву, приносим жертву!
– Да, пусть он умрет, мы все равно отыщем разгадку, – клокотала в припадке мадам Олкотт, отошедшая от своих уродцев, и кидалась на Бельбо.
В то же самое время бросилась к нему и Лоренца. Она вывернулась из лап гигантов и подбежала к ногам Бельбо, к основанию виселицы. Она широко разводила руками, как будто стараясь остановить безумие, и выкрикивала сквозь слезы: – Вы все что, с ума посходили? Ну разве так делают? – Алье, который уже было покидал помещение, остановился в нерешительности, потом вернулся к Лоренце и стал рядом с ней.
Все остальное произошло в секунду. У мадам Олкотт растрепались черно-лиловые космы, отливавшие сполохами пламени, как у медузы, и она пыталась впиться когтями в господина Алье, вцепиться в лицо, сшибить с ног, разорвать в пароксизме злости. Алье, пятясь от нее, запнулся ногою о жертвенник, покатился кубарем, как дервиш, и со всего размаху ухнул головой об один из автомобилей, после чего осел на землю с лицом, залитым кровью. Пьер в ту же самую минуту выхватил кинжал и кинулся на Лоренцу, я мог видеть его со спины, я не сразу понял, что там… внезапно Лоренца склонилась к ногам Бельбо, лицо ее стало восковым, а Пьер высоко поднял кинжал с воплем: «Наконец, sacrifice humaine!» – завыл, обратясь к толпе: «I’а Cthulhu! I’а S’ha-t’n!»
Толпа же, напиравшая из нефа, прорвала кордоны, кто-то повалился на пол, другие его топтали, в опасности оказалась модель автомобиля Кюньо. Я слышал – во всяком случае, мне так показалось, и наверное, я не в состоянии был бы выдумать настолько гротескную подробность – голос Гарамона, повторявшего: – Господа, господа, что же это за манеры… – Браманти, в упоении, на коленях перед безжизненной Лоренцей, выкликал: – Асар, Асар! Кто это сжал мое горло? Кто пригвоздил меня к полу? Кто это пронзил мое сердце? Я недостоин переступить порог дома Маат!
Может быть, продолжения никому и не было надо, и, может, жертвоприношения Лоренцы для них вполне бы и хватило, но посвященные топтались и топтались в пределах прежнего магического круга, ставшего доступным с тех пор, как был обездвижен Маятник, и кто-то – готов поклясться, что это был Арденти, – неловко увертываясь от толчков, натолкнулся на стол, покрытый алым драпом, и стол буквально, как любят писать, ушел из-под ног Бельбо, накренился и рухнул, в то время как под влиянием того же импульса сам Маятник пришел в резкое, решительное движение, увлекая за собою жертву. Веревка затянулась под весом шара и захлестнула, крепко и надежно, как петля, шею моего злосчастного друга, и он оказался в воздухе, вытянувшись вдоль натянувшегося Маятника, и, толчком отшвырнутый к восточной оконечности хора, теперь возвращался, разлучившись с жизнью (надеюсь!), в направлении моей будки.
