Когда привидение кончило вещать на староанглийском про Землю, низший элемент всего, и про какое-то колесо, которое надлежало вертеть три раза, Тео Фокс сделал умоляющий жест рукой, как будто прося пощады. – Расслабься, но не отпускай гостя, – сказала ему Олкотт. И повернулась к мареву, похожему на филина. – Узнаем тебя, Хунрат, что скажешь?
Сыч в ответ: – Hallelu… Iàah… Hallelu… Iaàh… Was…
– Was?
– Was helfen Fackeln Licht… oder Briln… so die Leut… nicht sehen wollen…
– Нет, мы хотим увидеть это, – возразила Олкотт. – Рассказывай, что знаешь.
– Symbolon kósmou… tâ ántra… kaì tân enkosmiôn… dunásmeôn eríthento… oi theológoi…
Когда пернатое договорило свою греческую фразу про символ космоса – пещеру, источник мощи, Лео Фокс, казалось, исчерпал все силы. Голос сыча звучал совсем глухо. Лео нагнул голову и с затруднением поддерживал облако в форме. Неумолимая мадам Олкотт требовала, чтоб он держался, и приступилась к последнему призраку, который тем временем тоже отлился в антропоморфную фигуру. – Сен-Жермен, Сен-Жермен, ты ли? Что тебе известно?
Призрак запел упражнения сольфеджио. Мадам Олкотт манием руки указала музыкантам, чтоб не грохотали. Плясуны тоже прекратили вопить, но продолжали вертеться, явно на последнем издыхании.
Тень насвистывала: – Gentle love this hour befriend me…
– Это ты, узнаю! – ликовала Олкотт. – Говори же, расскажи нам, в каком месте и что…
Гость в ответ ей по-французски: – Была ночь… С головой, обернутой льняною тканью, нахожу железный жертвенник, кладу таинственную ветку. О, я будто нисхожу в бездну… Галереи, выложенные из глыб черного камня… Мое подземное странствие…
– Подлог, подлог! – Алье старался перекричать медиума. – Собратья, вы ведь все знаете этот текст, это Très Sainte Trinosophie, это действительно написано мною, опубликовано, и каждый может прочесть за шестьдесят франков! – Он подбежал к Ге о Фоксу и изо всей силы тряс его за плечо.
– Отойди, шарлатан, – визжала Олкотт. – Ему это смертельно!
– Туда и дорога! – огрызнулся Алье и сбросил экстрасенса с табурета.
Ге о Фокс схватился за свое собственное извержение, которое тоже повалилось навзничь и стало медленно растекаться слюнями по полу. Ге о поник в липучую лужу вещества, которое продолжал исторгать, и застыл без признаков жизни.
– Стой, ненормальный! – Мадам Олкотт пыталась ухватить Алье. И кричала другим двум братьям: – Потерпите, миленькие! Нам необходимо опять говорить с ними! Хунрат, выслушай, Хунрат, подтверди же вашу истинность!
Лео Фокс, спасая жизнь, заглатывал обратно сову. Олкотт повисла сзади ему на плечи и сжимала за виски, чтобы внушить свою волю. Сова, наверное, поняла, что ей грозит исчезнуть, и ринулась на собственного создателя. «Phy, Phy Diabolo!» – шипела она, пытаясь впериться клювом ему в глазницы. Лео Фокс заклокотал горлом, как будто ему взрезали сонную артерию, и шлепнулся на колени. Сова захлебнулась и сгинула в блевотине (фи-и, фи-и, она пищала), и в ту же лужу шлепнулся медиум, сведенный судорогой, бездвижный. Фурия Олкотт, в буйном бешенстве, оборотилась к Тео, который все еще выдерживал свое состояние. – Говори, Келли, ты меня слышишь?
Келли ничего не отвечал. Он пробовал оторваться от экстрасенса, который при этом вопил, как будто у него вытаскивали кишечник, и не соглашался отдать то, что сам произвел, и колотил кулаками воздух. – Келли, резаные уши, не уйдешь, не думай дурачить нас снова! – вопила бешеная баба. Келли пытался удушить медиума. Он превратился в слизкий клейстер, опутал экстрасенса нитями, в которых тот бился, как связанный. Тео пал на колени, кашлял, горючая липучка пожирала его, он катался по полу, став почти что единым целым со смертельным напалмом, извиваясь, будто в огне. Потом то, что было некогда Келли, накрыло его целиком, как саван, и умерло, разжижалось, и Тео застыл посередине пола, опустошенный, ополовиненный, мумия набальзамированного младенца из коллекции Салона. В ту же самую минуту четыре танцовщика остановились, взметнули руки в воздух и спустя несколько секунд утопленниками стремительно пошли ко дну, в морскую стремнину, где наконец замерли, скорчились, скуля, как крысы, обхватили головы руками.
Алье тем временем отошел в ряды наблюдавших, вытер платком со лба капли, выдернув его из нагрудного кармана. Дважды глубоко вдохнул и вбросил в рот белую таблетку. Потом он потребовал тишины.
– Братие, кавалерство. Вы видели, какому непотребству не постыдилась нас с вами подвергнуть эта женщина. Ныне приведем же себя в порядок и вернемся к моему предложению. Дайте мне один час, и я снова представлю вам нашего пленника.
Мадам Олкотт, побежденная, наклонилась над своими побитыми медиумами в печали, делавшей ее почти похожей на человека. Но Пьер, который наслаждался сценой битвы, скрестивши руки и усевшись на троне, решил, что настал момент действовать. – Это пустяки, – сказал он. – Имеется только одно средство. Le sacrifice humain! Заключенного ко мне!
