Толпа, гудя и толкаясь, вновь отхлынула к бортам арены, оставляя пространство чуду. Фокусник, приставленный противостоять амортизирующим силам, опьяняясь чудодейственным возрождением шара, вновь вступил в свою роль, придавая дополнительный импульс теперь уже непосредственно телу повешенного. Ось колебания установилась по диагонали от направления моего взгляда к одному из окон собора, несомненно к тому самому, где в витраже имелась прогалина, через которую спустя некоторое время должен был глянуть в храм первый луч просыпающегося солнца. Я уже не видел тела Бельбо, оно не пролетало передо мною, но думаю, что предметы в пространстве расположились именно так, как я думаю, и что траектория, которую он вычерчивал, имела следующий вид.
Голова Бельбо составляла собой промежуточную сферу, расположенную на линии троса, опускавшегося с замка свода, и… как бы это описать? в то время как металлический шар скособочивался направо, голова Бельбо (еще один шар) кренилась налево, а потом наоборот. Довольно значительный отрезок две сферы двигались в различных направлениях, и таким образом фигура, которую Маятник прочерчивал в пространстве, составляла уже не прямую линию, а треугольник. Но в то время как голова Бельбо следовала натяжению каната, его тело – наверное, перед последним спазмом, со спастической подвижностью деревянной марионетки – прочерчивало в воздухе особую траекторию, независимую от головы, от каната и от расположенного ниже шара. Руки в одну сторону, ноги в другую. И меня не покидало чувство, будто кто-то сфотографировал эту сцену фоторужьем Мейбриджа, запечатлевая на пластинке все фазы движения в их последовательности в пространстве, закрепив, во-первых, две экстремальные точки, которых достигала в своем перемещении голова в каждый отдельно взятый период, во-вторых – две точки останова шара, затем – точки перекрещивания идеальных тросов, независимых один от другого и соединенных каждый со своим шаром, и промежуточные точки, описываемые краями плоскости колебания туловища и ног. Если бы это все оказалось на одной пластинке, то Бельбо, повешенный на Маятнике, я утверждаю, воплотил бы собою размещенный в пустоте чертеж дерева сефирот, вобрав в себя, в свое последнее мгновенье, все существование всех возможных миров и наметив в своем последнем странствии десять этапов бескровного дуновения, все ступени и стадии нисхождения божественного в мир.
Потом, в то время как колебатель продолжал подгонять вверх и вниз эти траурные качели, так сложились между собою векторы и таким образом перетекла энергия, что тело Бельбо замерло неподвижно в пространстве, а отходивший от него канат и шар продолжали качаться туда и сюда от его тела и до земли, в то время как верхний отрезок – соединявший тело Бельбо с замком свода – стал отвесен и неподвижен, как металлическая палка. Благодаря этому Бельбо, отрешившись от земного мира, полного заблуждений, и от его суеты, превратился сам, именно он, Бельбо, его существо, в ту Точку Отсчета, в Недвижную Ось, в то Место, на которое опирается крыша мира, в то время как под его ногами продолжалась обычная суета, и там двигались канат с шаром, от полюса к полюсу, без покоя, и земля вечно убегала из-под их ног, вращаясь, как и они, подставляя взору каждый раз новый континент, и потому этот шар, как ни силился, не мог бы указать и никогда не сможет, где находится Пуп Земли.
В то время как орда одержимцев, замерев на несколько мгновений перед видением чуда, снова принялась голосить, я сказал себе: вот теперь история действительно окончена. Если Год – это сефира Славы, Бельбо получил свою славу. Один только отважный поступок – и он навеки примирился с Абсолютом.
