– Вкусно. Тем временем начинается Тридцатилетняя война. Иоганн Валентин Андреаэ пишет сочинение «Turris Babel» – «Вавилонская башня», где обещает, что в срок до одного года Антихрист будет разбит наголову. В то же время какой-то Иреней Агностик издает «Tintinnabulum sophorum»…
– Как здорово тинтиннабулум!
– То есть бубенчик мудрецов, и бубнит не поймешь что, но в ответ ему Кампанелла, что, кстати, тоже значит колокольчик, выступает с сочинением «Monarchia Spagnola» – «Об испанской монархии» – и утверждает, что вся история с розенкрейцерами – это забава для развращенных умов. А потом все. Между 1621 и 1623 годами все прекращается.
– Вообще?
– Вообще. Они устали. Как битлы. Однако только в Германии. Потому что во Франции все только начинается. В точности как радиоактивное облако: розенкрейцеров передуло влево. В одно прекрасное утро 1623 года Париж проснулся – а на стенах развешаны плакаты розенкрейцеров: уважаемые граждане, розенкрейцеры вашего участка собирают подписи у населения по адресу… Другое свидетельство гласит, однако, что в манифестах говорится о тридцати шести невидимках, разосланных по всему миру делегациями по шесть, и что они способны одарять всех адептов невидимостью. Опять тридцать шесть на шесть. Что за хрен.
– Ты о чем?
– О тамплиерском завещании.
– Люди без фантазии. Рассказывай, что потом было.
– Потом распространилось коллективное безумие. Одни их защищают, другие просятся познакомиться, третьи обвиняют их в дьявольской деятельности, алхимии и ересях и что якобы Астарот замешан в дело и благодаря ему-де розенкрейцеры богаты, всемогущи и перемещаются по воздуху с одного места на другое. В общем, последний скандал сезона.
– Очень верный ход розенкрейцеров. Дебют в Париже – пропуск в мир высокой моды.
– Кажется, ты совершенно права, потому что послушай что дальше будет, мама дорогая, ну и времечко. Декарт, не кто другой! в предыдущие годы побывал в Германии и разыскивал их там, но, говорит биограф, не нашел, потому что, как известно, они работали в подполье. Декарт возвращается в Париж, тут появляются манифесты, и он понимает, что все его считают розенкрейцером. Погоды стояли такие, что это выглядело не лучшей рекомендацией. В частности, его дружок Мерсенн уже поливал розенкрейцеров в печати не раз и не другой, обзывая их ничтожествами, революционерами, волхвами, каббалистами и проводниками враждебных течений. Как тогда повел себя Декарт? Он стал появляться везде где только мог. Поскольку все его видят, считал он, все убедятся, что он не невидим, а следовательно что он не розенкрейцер.
– Это и есть «метод».
– Это и есть метод, но как выяснилось, метода мало. Это привело к тому, что если навстречу тебе выходил человек и говорил: добрый вечер, я розенкрейцер, это означало, что он не розенкрейцер. Уважающий себя розенкрейцер, думали, никогда так не говорит. Наоборот, он отпирается как может.
– Но нельзя сделать вывод, что всякий отрицающий, что он розенкрейцер, им является, потому что вот я, например, отрицаю, что я розенкрейцерша, но и не являюсь ею.
– Но отрицание подозрительно.
– Нет. Потому что – как ведет себя розенкрейцер, понимая, что люди не верят тем, кто зовется розенкрейцером, и подозревают тех, кто утверждает, что не розенкрейцер? Он говорит, что он розенкрейцер, чтобы сделать вид, что он не розен…
– Мать честная. Твое открытие означает, что все, кто говорит, что он розенкрейцер, на самом деле лгут, и, следовательно, они на самом деле розенкрейцеры! Если так, Ампаро, я отказываюсь идти у них на поводу. Поскольку у них везде шпионы, и, в частности, под этой нашей кроватью, пусть они поймут, что мы их поняли. И пусть начнут говорить, что они не розенкрейцеры.
– Мне страшно.
– Ничего не бойся, малютка, ведь с тобой я, а я очень глуп. Если они скажут, что не розенкрейцы, я и впрямь подумаю, что они розенкр… кры… и их развенчаю. Развенчанный розенкрыц совершенно безвреден, его можно выгнать в форточку газетой.
– А Алье? Он делает вид, что он Сен-Жермен. Разумеется, это ему нужно, чтобы мы думали, что он не он. Так, значит, он розенкрыц. Или нет?
– Слушай, Ампаро, будем спать. Или нет?
– Нет, теперь я хочу знать, чем кончилось.
– А ничем. Все куда-то делись. В двадцать седьмом году выходит «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона, и читатели решают, что он ее пишет о стране розенкрейцерства, даже если он ее ни разу не называет. Бедный Иоганн Валентин Андреаэ умирает, продолжая клясться то в том, что это был не он, то что если это был и он, он-де трепал языком просто для смеху. Однако дело сделано. Ободрившись тем, что их не существует, розенкрейцеры распространяются повсюду.
– Как Бог.
