Я завороженно вглядывалась в тусклое мерцание снега под фонарем. И как будто под гипнозом, неудержимо проваливалась в собственную мглу – мглу небытия. Я хотела его. Я стремилась к нему. Боль отступила, будучи слабее моей тяги в неведомое пока, огромное, наверное бескрайнее, темное пространство. Место, откуда нет возврата.
Тогда впервые за эти месяцы я почувствовала вдруг невероятное облегчение, что-то, сходное с ощущением счастья. Зная, что еще минута, две или три, и меня не станет, я подумала о брате, об отце, о маме, уже неизлечимо больной, о моей подруге Оле Тишкиной, умершей в прошлом году; я пошевелила пальцами правой руки, надеясь на сей раз почувствовать прикосновение пальцев Абдо, но ничего не почувствовала. Снег мерцал под фонарем. В глубине царившего за окном мрака стало немного светлее, словно лунный свет пытался пробиться сквозь толщу темных облаков, затянувших небо.
И все кончилось. Мои веки задрожали и опустились. Кожу обдало цепким холодом. Тело сковало. В абсолютной тишине угасло мое дыхание.
Видимо, той ночью я просто потеряла сознание. Я была больна, измучена и слаба. Декабрьская ночь, ее мрачность, ее необозримость, оказалась идеальным антуражем для фазы умирания. Но до сих пор я помню ощущение холода и уверена, что была предельно близка к реальной смерти. Еще один факт в пользу этого умозаключения: наутро я проснулась другой, обновленной, за полчаса до завтрака, и с нетерпением вслушивалась в больничные звуки, желая услышать звяканье колесиков тележки с тарелками. Я хотела есть. Я хотела видеть брата. Он должен был зайти ко мне до уроков. Я хотела взять его за руку, почувствовать его тепло и забыть перенесенный холод. Я хотела читать и собиралась попросить его принести мне какую-нибудь книгу, все равно какую.
Он был счастлив.
– Я принесу тебе десять книг, – сказал он. – Или двадцать. Знаешь, кто ты?
– Кто? – с любопытством спросила я.
– Ты феникс. Я был уверен, что ты скоро умрешь. В тебе уже не было жизни.
Мы всегда говорили друг другу то, что думаем.
– Я хотела умереть.
– Я знаю. Этой ночью я не спал. Я решил, что если тебя не будет, то и меня не будет. Потому что если без тебя… – Он чуть сжал мои пальцы. – Если без тебя, то вообще не надо. Я только не придумал как…
– Как это сделать?
– Да. Как это сделать. Потом я вспомнил, что мы не одни. Есть еще родители. И я не должен… Но теперь все, тема закрыта. Ты – феникс. Я тоже феникс. Начинаем заново. Ты поправишься. Будешь снова ходить и бегать.
Я улыбнулась. Бегать? Да я даже пошевелиться не могу без посторонней помощи.
– Зачем мне бегать?
– Не бегай. Главное, ты будешь знать, что можешь бегать. Аня, мы с тобой сделаем всё, что собирались. Теперь я в этом не сомневаюсь.
– Всё?
– Всё.
Я смотрела в его бледное осунувшееся лицо, с радостью отмечая признаки возрождения к жизни в его взгляде, в его улыбке – уже не слабой, вымученной, какую я видела на его губах последние месяцы, а настоящей, живой. Я тоже была счастлива в этот момент. И я верила, что мы действительно сделаем все, что собирались. Я всегда верила брату. Мы – фениксы. Мы сгорели дотла, но воскресли. Мы построим идеальный мир.
– Начинаем заново, Аня.
– Начинаем заново… – завороженно повторила я. – Аким…
– Что?
– Я думаю, в идеальном мире главное – это…
Открылась дверь, вошел отец, замер на пороге, неотрывно глядя на меня.
– Слава богу… – тихо проговорил он.
В его глазах показались слезы.
– У той девочки, Ксении, остались какие-то родственники?
– Вы думаете, они решили нам отомстить? Спустя двадцать лет?
– Никогда не знаешь, что на самом деле творится в головах у людей. Взять Ляшенко, который ранил Акима ножом. За что? Он, наоборот, должен был благодарить его. Мать Ляшенко умерла в вашем приюте. Тихо, во сне, в возрасте девяноста с лишним лет. Мать, о которой оказалось некому позаботиться, кроме вас, потому что единственный сын сидел в тюрьме.
– Единичный случай. Ляшенко был психически болен. А кроме того, мы не виноваты в смерти Ксении, да нас никто и не обвинял. Я пыталась ее спасти…
– А Аким? Она покончила с собой из-за него.
– Да, она была влюблена в него, буквально потеряла голову. Но он был терпелив и деликатен. Это же Аким.
– И все же.
– Что – «и все же, Эдгар Максимович? Аким был тогда влюблен в другую, у них только начинался роман, это ни для кого не было секретом.
– И для Ксении тоже?
– Конечно. Она училась с этой девочкой в одном классе.
– Дополнительный повод для суицида. Безответная любовь и в довесок – ревность.
– Все это так, но вины моего брата тут нет. И мстить ни ему, ни мне родственники Ксении не стали бы. Поверьте, я их знаю. Простые, добрые, оглушенные горем… А вы, Эдгар Максимович, слишком подозрительны.
– Я профессионал. И подозрительность – одно из тех моих качеств, за которые вы мне платите зарплату.
– Напомните, в следующий раз я у вас вычту процентов тридцать… Именно за это качество.
Байер улыбнулся краешком рта.
– Так вы хотите, чтобы я проверил родственников Ксении? Или не хотите?
– Я хочу кофе, – помолчав, ответила я.
– Сейчас сделаю.
