В пятницу вечером в гараже его убил тот самый паренек. Как сообщила та женщина, он, как обычно, склонился над открытым капотом машины, что-то там в моторе делал, рассказывал пареньку, что скоро женится, сегодня получил зарплату и завтра пойдет с невестой покупать все, что нужно для свадьбы. Паренек взял нож и сзади воткнул ему в спину. Попал прямо в печень. Он умер через несколько минут. Паренек обшарил его карманы, но зарплаты там не было – дома оставил. Забрал только пару тысяч наличными и банковскую карту.
Разговор их – а вернее, монолог его – слышал сосед, который вышел из своего гаража и стоял курил, звонил в какую-то организацию, не мог дозвониться, нервничал. Потом дозвонился. Пока говорил, краем глаза увидел выбегающего из соседского гаража паренька. Потом разговор закончил и зашел поделиться, тут и увидел за машиной тело на полу.
Оказалось, пареньку было всего двенадцать лет, поэтому наказания он избежал, после разбирательства вернулся домой. Во дворе его поначалу травили – плевали вслед, обзывали обидными словами, но он огрызался как волчонок и выхватывал нож. Все понимали, что если вдруг опять кого-то пырнет – ему снова сойдет с рук. И в конце концов оставили его в покое.
М. Р., потеряв свое счастье, быстро увяла, к реальному возрасту прибавила внешне лет десять, а то и больше, стала замкнутой, после работы сразу шла домой, там готовила скромный ужин, садилась перед телевизором и медленно ела, остановившимся взглядом уставясь в экран. Что там показывали – не имело значения, она все равно ничего не видела и не слышала. А перед сном всегда почему-то вспоминала одно: “Может, платье с кружевами купим? Ты какое хочешь? С кружевами?” Мысленно всегда отвечала ему: “Да, да, с кружевами”, хотя кружева всегда терпеть не могла. И еще – его взгляд вспоминала: долгий, мягкий, нежный. А больше ничего».
В половине восьмого я подъехала к «Фениксу». Дядя Арик названивал мне каждые две минуты («Анют, ну ты где застряла, а? Мы тут маемся перед накрытым столом!»), хотя мы и договаривались на это время. Байер ждал меня в своем «Додже», припаркованном недалеко от входа в здание.
Моросил дождь, все небо было затянуто серой пеленой.
Выйдя из машины, Байер молча кивнул мне. Я кивнула в ответ. Вчера – через сорок пять минут после того, как встреча в «Подснежниках» завершилась – Саша позвонил мне и сообщил имя вора. «Не вздумай простить, Ань, слышишь? Не вздумай простить!» – заклинал Саша, и я ответила, что сначала разберусь почему. Да, вопрос был только один: почему?
Почти вся ночь прошла в привычных уже гнетущих мыслях, сон не шел, я проворочалась в постели до пяти утра. Слышала, как вставал Лева, чем-то шуршал на кухне (и я даже подозревала чем – сушки исчезали с необыкновенной скоростью, буквально пакет в день), слышала заунывную узбекскую музыку, доносящуюся с улицы, из чьей-то машины; потом долго стояла полная тишина, внезапно взрезанная грохотом мотоцикла. К утру я уснула и вскоре пробудилась – с тяжелой головой и неприятным ощущением краха, словно вместо хеппи-энда получила провал по всем статьям. В действительности ничего такого ужасного в сообщении Саши не было. Я уже знала, что был вор, я уже пережила минуты гнева и разочарования, а больше никаких событий – ни со знаком плюс, ни со знаком минус – за последние два дня не произошло. И все же тягостное чувство не оставляло меня.
В кабинете дяди Арика стоял гул голосов. Здесь собралась вся моя семья, вернее ее остатки: сам дядя, кузины Лена и Настя, муж Лены Егор. На диване рядом с Настей притулился мой давний знакомый – Макар Сиротин. Я не видела его несколько лет, за это время он почти не изменился: такое же бледное лицо с замкнутым выражением, такая же вялая худощавость фигуры.
– Наконец-то! – воскликнул дядя, когда мы с Байером вошли в кабинет. Он сидел на своем месте, за столом. Все бумаги были убраны, а на поверхности стола стояли открытая бутылка шампанского и коробка с тортом. – Я умираю с голоду! Давай, Анют, садись сюда. – Он указал мне на стул у своего стола. – Ну и красавица ты сегодня! Правильно, что сбросила старые одежды, сожги их вообще. Да, а вы, Эдгар Максимович, садитесь вон туда, в кресло, поближе к столу.
– Ну, Аннуся… Отпад! – приподняв брови, сказала Лена, оглядывая меня. – Давно бы так!
Овальный стол, обычно стоящий у стены напротив дядиного стола, был переставлен к дивану и покрыт белой скатертью. На нем теснились тарелки с сырными и колбасными нарезками, вазочка с красной икрой, хлеб нескольких видов, что-то похожее на шашлык с овощами, какие-то салаты, бутылка бренди, бутылка минералки, шоколад, блюдо с фруктами.
– Аннуся! – С торжественным видом Лена встала, одернув платье немыслимой фиолетово-красно-зеленой расцветки. В руке у нее был пустой бокал, и она, вдруг заметив это, шепотом бросила мужу, сидящему в метре от нее, в кресле у окна: – Разливай!
Егор встал и разлил сначала шампанское – Лене и мне, затем бренди – всем остальным, кроме Байера, который отказался.
