– Тебе понравился ужин? – спросил Байуб-Оталь, обмахиваясь широким листом смоковницы, вытащенным из корзинки.
– Очень, мой повелитель, – ответила Майя, громко рыгнула и рассмеялась. – Слышите, как понравился?
– Будешь себя так вести, никогда шерной не станешь, – улыбнулся он.
Майя вспомнила, что ей следует играть роль невинной простушки, и заявила:
– А я не хочу быть шерной.
– Кем же ты хочешь быть?
Она с улыбкой поглядела на него сквозь пламя свечи:
– Ну, дома три сестры осталось, я – самая старшая. Теперь Келси наверняка раньше меня замуж выскочит.
Байуб-Оталь ничего на это не ответил.
– Помните, я вам рассказывала, что любила в озере плавать? Часами из воды не вылезала.
Он отодвинул подсвечник, так чтобы пламя не мешало видеть Майю.
– Знаешь, когда я узнал, что ты – невольница верховного советника, то решил больше с тобой не встречаться.
– Мой повелитель, я же не виновата в том, что он меня купил. Я такая же.
– Какая?
– Ну, та же самая девчонка, что в озере любила плавать.
– Боюсь, что в доме верховного советника ты недолго останешься прежней наивной девчонкой. Вы ведь ему обо всем докладываете – ты и твоя чернокожая подруга, верно? Хитро он устроился!
Искушенная шерна оставила бы колкость без внимания, но Майя обиженно оттопырила губу, хотя замечание Байуб-Оталя было справедливым.
– Мой повелитель, мы не доносчицы, а рабыни. Хозяин от нас совсем другого требует, и я ему наших с вами разговоров передавать не собираюсь. А если вы мне не верите, зачем тогда пригласили?
Уртаец встал, подошел к окну и закрыл ставни, будто отгораживаясь от темноты и дождя, потом повернулся к слуге, вложил ему в ладонь несколько монет и попросил принести еще вина.
– Ты сердишься, – сказал он Майе, как только дверь за слугой закрылась.
– Мой повелитель, какая вам разница, сержусь я или нет? Я должна делать то, что вы прикажете.
Байуб-Оталь левой рукой раздавил ореховую скорлупку.
– В таком случае я прикажу тебе меня внимательно выслушать. Вряд ли тебе известно то, что я расскажу, хотя верховный советник наверняка знает мою историю. Ну что, выслушаешь мой рассказ?
– Как вам будет угодно, мой повелитель.
– Мать меня родила, когда ей лет было чуть больше, чем тебе. Она родом из южной Субы, оттуда, где Вальдерра, распадаясь на бесчисленное множество речушек, каналов и ручьев – больше, чем шерстинок у кота, – сливается с Жергеном.
Майя, забыв об обидах, звонко рассмеялась:
– А сколько у кота шерстинок?
– Не знаю, – с улыбкой ответил Байуб-Оталь. – Я это выражение с раннего детства помню. Говорят, детские воспоминания – самые счастливые, правда? Вот ты в детстве любила в озере плавать… В Субе трава на болотах вырастает выше человеческого роста, а по берегам рек высятся стройные шельдины. На закате, когда солнце клонится к далекому катрийскому горизонту, мелкие серебристые рыбешки маргеты, резвясь, поднимаются к самой поверхности воды, так что по реке идет рябь, будто от капель дождя. Вода повсюду – вода и камыши, – а дети начинают плавать на плотах чуть ли не раньше, чем ходить. Уртайцы называют нас болотными лягушками; говорят, что мы прячемся от врагов под воду. – Он горько рассмеялся. – Впрочем, так оно и есть. Тех, кто в Субе прячется, отыскать нелегко.
– А правду сказывают, что богиня Леспа в Субе родилась, мой повелитель?
– Правду, наверное. Но даже Леспа не сравнилась бы красотой с моей матерью. – Байуб-Оталь придвинул к Майе кувшин с вином и подождал, пока она не наполнит свой кубок. – Она была редкой красавицей и танцовщицей – самой лучшей в Субе. Пожалуй, и во всей империи второй такой было не сыскать. Посмотреть на ее выступления съезжались гости из самых дальних краев. Сам я ее танцев не помню, но очевидцы рассказывают, что до моего рождения… до того, как она вышла замуж… – Байуб-Оталь вздохнул и продолжил: – Южной Субой в то время правил барон Нор-Заван; он давно умер. Уртайцы ему не доверяли, подозревали его в тайном сговоре с Терекенальтом, и, чтобы доказать свою приверженность верховному барону Урты, Нор-Заван решил послать ему дары – самое восхитительное из того, что могла предложить земля Субы. В том числе и мою мать… Он отнял дочь у родителей, хотя и щедро заплатил за нее, так что они до конца своей жизни ни в чем нужды не знали… – Он осекся. – Отломи мне трильсы, пожалуйста, Майя. И сама бери, не стесняйся.
Майя повиновалась. Вернулся слуга с подогретым вином, поставил кувшин на стол и удалился.
– Так вот, мою мать привезли в Кендрон-Урту и заставили ее танцевать перед верховным бароном и его придворными.
– А он еще жив?
– Да, ему сейчас шестьдесят два года. Зовут его Хет-Оталь-Экахлон. С моей матерью он встретился, когда ему было тридцать четыре или тридцать пять. Все знали, что женился он не по любви, а из политических соображений – на девушке знатного рода из Палтеша. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, многие владыки так поступают. Верховный барон влюбился в мою мать – наверняка Нор-Заван на это надеялся. Впрочем, все в Кендрон-Урте ее полюбили, до сих пор вспоминают, о ее красоте легенды сложили.
– А как ее звали, мой повелитель?
