«Знаешь Майя, - продолжал Остапчук- я в НКВД всю жизнь конюхом прослужил, когда немцы подошли, меня в этот отряд призвали. Мы оружие и продукты в две ямы заложили, когда пришли к первой забирать, а там огромная воронка, вот, что со второй ямы вынули, да на двух подводах привезли, то и ели всё это время. Плохо без связи, люди поболели, другие от безделья пить да грызться стали, а Павлюка с Коркуленко побаивались, не любили. Командира нашего уважали, того и не разбежались. Ты, Майя, не таи на него обиду в сердце, за-то, что в отряд тебя не взял. Вона, как всё обернулось: мы его схоронили, а ты жива. Жаль, лошади испугавшись взрывов, разбежались. Пойдём к ручью, больно пить охота, да и голова гудит, словно обухом прибита. Отдохнём малость, да потихоньку к Дусе пойдём.»
Совершенно измотанные и выбившиеся из сил, они сидели у ручья, поделив пополам скромный ужин из котомки. Майю знобило, крутило всё тело, рвало спину от палочного удара, успокаивало лишь сознание того, что теперь она не одна, так и сидела, опустив голову, смахивая на понуро - нахохлившуюся курицу на насесте.
Впервые, за прошедшую страшную неделю, ей приснился Илюша. Они бегали по зелёному лугу на берегу Днепра, срывали одуванчики и, раздувая их белые головки-шары на десятки маленьких парашютов, весело смеялись. Откуда-то из далека слышался голос Остапчука, тормошившего её за плечо:
«Вставай дочка, ты вся горишь, тебе в тепло надо, пойдём пока дождь не начался. Я сходил назад к лагерю, откопал оружие, вот нашёл кусок брезента, укутайся, всё же теплее.»
Бедняжке, так не хотелось расставаться с любимым, всё не могла понять, во сне это с ней происходит или на самом деле, но пока она раздумывала над этим, Илья, ничего не объяснив, пропал в одночасье вместе с лугом. Открыв глаза, Майя окончательно проснулась. Было темно, наконец закончился этот длинный, такой неоправданно жестокий, день.
