… лежу на дне черной гондолы, которая плавно несет меня от золотых пляжей острова Лидо по зеркальной глади лагуны к центру города – туда, где шумит Пьяццетта, забитая туристами и голубями, где Пьяцца Сан-Марко сверкает на солнце пятикупольным сказочным собором, где возле бронзовых византийских дверей стоит черноглазая… стояла же только что… и вот уж исчезла куда-то…
… лежу на зловонной постели в позе эмбриона и продолжаю свое никому не видимое путешествие. Многолетнее, вечное, бесконечное путешествие. Всегда мечтал побывать в Италии, но в юности не было денег. А потом, когда появились деньги, появилась и семья, дети, заботы. А потом эта внезапная болезнь, приковавшая к постели. Черная деревянная кровать. Черная гондола. Кожа да кости. Живой скелет. Родные и близкие устали ждать. Сколько можно? Искусственное питание, капельница, памперсы, протирания камфарным спиртом, переворачивания с боку на бок, бесконечные пролежни… Сколько можно?! Гнилая кукла! Сколько можно ждать?!
– Имеются свежие спагетти! Бокал чинзано? Синьор не желает? А горячая пицца? Тоже – нет? Чего желает синьор? Чашечку мясного бульона? А может, синьор предпочитает куриный бульон? Одну минутку, синьор. Одну минутку.
…столпились, смотрят с отвращением и надеждой. Драгоценная моя супруга с косоглазым своим дружком. Сынок, внучка. Шакалы. Шушукаются. Шуршат. Шепчутся. Их волнует мое завещание. И – зачем я так долго живу? Скоро, скоро, мои хорошие, очень скоро. Может, завтра, а может, и через год. Иногда мне кажется, что я давно умер, а иногда – будто я только сейчас родился. Мне стыдно смотреть вам в глаза. Кроме завещания вас ничто не волнует. Мне стыдно смотреть на этот мир. Пусть думают, что я при смерти. Пусть меня похоронят хоть сейчас. Не все ли равно? А пока – сменили бы простыню. Неужто вам уже и белье на меня тратить жалко? Ведь я еще жив. Нет, не могу смотреть!
