– Полиция разберется в этом, – сказал Отто Барретт, хотя по тому, как он смотрел на старшего сына, я уже мог предугадать исход разбирательств.
Дальше я не участвовал, у меня по понятным причинам стойкая неприязнь к судам. Да и зачем, если у меня есть такая удобная штука, как Мира? С ее помощью я узнал, что погрузить в медицинскую кому решили как раз Лилли, чтобы не тратить на нее лишних ресурсов. Кстати, если ее убить, ресурсы можно не тратить вообще. Я не преминул сказать об этом Мире, а она лишь вздохнула:
– Адмирал предупреждала, что ты такое предложишь.
– А что отвечать велела? – поинтересовался я.
– Сказала поблагодарить тебя за гражданскую активность и вежливо отказаться.
Ну и ладно. Лилли мне не настолько неприятна, чтобы напрягаться. А тех, кому она симпатична, на станции вообще нет, так что в капсуле и будет храниться. Если однажды не хватит медицинских клонов, которых она столь расточительно использовала, она займет их место.
С Еленой Согард я пересекся через пару дней после того, как вскрыл ей череп – решил дать ей немного времени остыть. Я бы вообще избежал этого разговора, но в замкнутом пространстве станции так не получится.
Я пришел в ее личные апартаменты вечером, через технический тоннель. Она не удивилась. Она, кстати, давно могла отдать приказ заварить люк, который я использовал, или вообще заполнить тоннели ядовитым газом. То, что она этого не делала, я воспринимал как приглашение к разговору.
– Я вам действительно благодарна, – сказала она.
– Наверняка настанет день, когда мне придется напомнить об этом. Это же Сектор Фобос.
– Несомненно. Но пока я буду вновь просить об одолжении вас. Думаю, вы знаете, о каком.
– Догадываюсь, – пожал плечами я. – Но лучше все проговорить, чем путаться в намеках.
– Как вам будет угодно. Теперь, когда вся эта досадная ситуация с лже-астрофобией разрешилась, настало время вернуться к нашей главной цели – исследованию второй станции. С учетом всех недавних событий, я прошу вас возглавить эту миссию.
Ну да, станция… Здоровенный черный силуэт за половиной иллюминаторов. Одновременно жертва Сектора Фобос и его новое оружие. А еще – бесконечно важный источник информации, способный повлиять на судьбу «Виа Ферраты», спасти или погубить тысячи людей, изменить ход нашего путешествия.
Принимая все это во внимание, я ответил так, как ответил бы на моем месте любой разумный человек:
– Сразу нет. И не обсуждается.
Время Земли попросту исчезло.
Оно существовало только для центрального компьютера. Именно он объявлял, который сейчас час, приглушал освещение ночью, делал его ярче днем. Конечно, эти настройки можно было отменить, но никому на станции не было до них дела, на четвертом уровне так точно. Все жили так, как им хочется, не глядя на часы. Из-за этого Лейс не мог сказать, сколько дней прошло после изоляции лаборатории… Месяцев? Лет? Нет, вряд ли лет. Но дней прошло очень много, бесконечно много…
Сначала он приходил к заблокированным дверям каждый день. Открыть не мог: Шукрия позаботилась о том, чтобы это стало невозможным. Может, она была права, а может, Лейсу полагалось ненавидеть ее за это. Он не задумывался о таком и не чувствовал вообще ничего, кроме всепоглощающего, сжигающего изнутри чувства вины.
Через несколько недель ему удалось кое-как починить внутреннюю систему связи, серьезно поврежденную еще при катастрофе и окончательно добитую изоляцией. Теперь он не просто сидел под дверями, он звал брата. Он рассказывал Сабиру, что сделал и почему. Он снова и снова просил прощения.
Его слова улетали в никуда, его голос поглощала пустота коридоров. На другой стороне никого не было.
В какой-то момент Лейс даже подумывал покончить со всем. Просто сделать это и все, остаться под дверями навсегда, и плевать, что будет с остальными! Желание мелькнуло и пропало. Он точно знал: Сабир не хотел бы этого. Настоящий Сабир, а не то озлобленное существо, которое бежало по коридору в день их последней встречи! Но главное, этого не хотел сам Лейс, такое решение противоречило его природе – тянущейся к жизни и свободе.
Он попросил прощения последний раз и заставил себя перестать приходить к запертым дверям.
Он снова начал интересоваться тем, что происходит на четвертом уровне, и ему совсем не понравилось то, что он обнаружил. Первые споры анархии и бандитизма проявились еще при работе лаборатории, но пока главным считался Сабир, ему удавалось хоть как-то это подавить. Однако чем больше времени проходило после его предполагаемой смерти, тем меньше сохранялось порядка и цивилизованности.
Банды окончательно закрепились, они диктовали свои условия. Те самые администраторы и полицейские, которые требовали изоляции лаборатории ради всеобщего блага, попросту примкнули к ним и кошмарили всех остальных. «Остальными» же теперь считались те, кто был слишком слаб и бесполезен, чтобы служить бандам.
