Мне показалось, что тепло, которое было на моей щеке от её ладони, уже через секунду после того, как я закрыл глаза, начало исчезать. Она ушла. Я это знал. Мне не нужно было даже открывать глаза, чтобы убедиться в этом. Запах её волос, который я так любил, растворился полностью. Со мной остался только незнакомый мне запах духов. Открыв глаза, я понял, что был прав.
Через три дня ко мне явился Френсис.
– Не ожидал, что ты на такое способен. Я даже не догадывался, что ты убил и его, – сказал он, решительно направляясь к пустому столу, который находился посреди моей камеры.
Я сразу понял, про кого он говорит. Они нашли Мориса. Три дня – это довольно долго для опытных полицейских. К тому же они были в курсе, что последний раз Мориса видели именно в нашем участке.
Я не спал уже трое суток. Я никак не мог принять правду за реальность. Сознание моё помутилось за эти дни. На следующий день, как ко мне явилась Мари, мне начало казаться, что она и не приходила ко мне вовсе. Я уверялся с каждым днём всё сильнее, что это следствие моей болезни, так как никаких богинь, русалок и эльфов не могло существовать. Я пытался найти ту грань, которая разделяет истину от моей больной фантазии. Но всё упорно сплеталось воедино.
Ещё на следующий день я был уверен, что это я убил всех, в том числе и Милтона. Я был самым настоящим маньяком с больной психикой. А маньякам это свойственно. Они ходят и убивают людей самыми необычными способами, а затем прячут тела. А ещё они постоянно находятся рядом с местом преступления. В данном случае я всё время был рядом со следователем, раскрывающим эти убийства. Если бы ко мне пришли в этот день, я бы точно признался во всех преступлениях.
Ночью ко мне начали подкрадываться сомнения. Я понимал, что не мог совершить столько преступлений под носом у Френсиса и так долго оставаться на свободе. К тому же Милтона я никак не мог убить. Он сам убил себя. Нет – его убили. Моя дочь его убила, а моя жена была свидетелем.
К утру я понял, что всё, что я видел и слышал ранее, было правдой. Мари была тут, и она всё доходчиво объяснила мне. Это не я сделал. Я не мог этого сделать. Я мог рассуждать трезво, и я знал, что мне незачем было убивать их. В таком случае я не мог сесть в тюрьму. Мари должна была всё рассказать им. Меня должны были оправдать. Меня обязательно оправдают и отпустят, ведь я невиновный.
Я помню, как на четвёртый день своего заключения я доказывал Френсису, что это не я убил всех их, а моя жена. Я помню психолога, который приходил с ним на третий или четвёртый раз. Они смотрели на меня как на ненормального. Но это не я был ненормальный, это они были настолько тупы, что не могли понять, о чём я им говорю. Я всё подробно пересказал им, а они глазели на меня как на прокажённого.
Ещё через неделю я оказался в психиатрической больнице. Я никак не мог поверить, что меня приняли за сумасшедшего. Я всё пытался докричаться до полицейских, до Френсиса, до врачей, но они были глухи ко мне.
«Да кто берёт таких бестолковых людей на такие ответственные должности!?» – злился я.
Меня закрыли в очень светлой комнате. Тут была мягкая кровать, стул и стол, у которых не было углов. Комната была до безобразия безопасна для человека, который бы решил убить себя.
Но по-настоящему унизительным для меня оказалось только одно, и оно стояло у меня под кроватью. Это горшок. Мне приходилось ходить в горшок! А вечером санитар, который приносил ужин вместе с новой порцией разноцветных таблеток, уносил и мой горшок, чтобы позже принести его, но уже чистым.
Там не было ни окон, ни камер видеонаблюдения, ни санитаров, которые бы постоянно ходили и проверяли меня. Меня кормили три раза в день и столько же раз давали эти проклятые таблетки. Дверь моя открывалась только для всего этого.
Я всё ждал лечащего врача. Я думал, что до него-то мне получится донести всю правду. Он должен был быть умным человеком. Я был уверен, что он поверит мне.
Не знаю, сколько времени прошло перед тем, как дверь моей темницы открылась, но мне показалось, что прошла вечность.
Дверь отворилась в неположенное время, поэтому я сразу понял, что ко мне, наконец-то, пришёл врач. Но в комнату зашла Софи с санитаром, которого я терпеть не мог. Он с первого дня показал себя, когда насильно заставил меня проглотить таблетки, которые я упорно сопротивлялся употреблять. После того случая я стал аккуратнее вести себя с этим типом. Но таблетки я так и не стал пить. Я научился их прятать во рту так, чтобы их не было видно. Я делал так, чтобы они прилипали к твёрдому нёбу. Естественно, после этого я их выплёвывал и прятал в матрасе.
С Софи мы недолго говорили. Нам не о чем было разговаривать при этом громиле в белой медицинской форме. Она пришла попрощаться. Я понимал это и без слов. Она обнимала меня и плакала. Я осознал, что она знает абсолютно всё, что со мной произошло. Более того, она узнала, что произошло с ней. Ей тоже было известно моё будущее, а вот своё она ещё не знала. И ей будет куда сложнее, чем мне. Я верил Мари. Она позаботится о нашей дочери.
