Наутро купил плитку шоколада, занёс ей на работу, отдал ключи от хаты и поехал дальше. Сменил много машинок и с горем пополам добрался лишь до Орска. Смеркалось, я уже собирался сойти с трассы и упасть в лесопосадку, как остановился драгоценный дальнобой. Всю ночь я проспал в кабине фуры на его кровати пока он рулил.
Утром меня ждала Челяба. От местных я узнал, что каждый там имел маленький, но свой завод. Они все любили бухать и рыбачить на каких-то озёрцах. Я не мог связать воедино верблюдов и суровых работяг. Социальный страх не давал мне начать играть на улице. Для чего же я взял гитару, чтобы больше страдать от лишнего веса на плечах, потому что я осознал горькую ошибку. Серьёзный промах в том, что рюкзак был альпинистским с тяжеленными стальными пластинами и явно не для чрезмерно длительных странствований.
Наслышавшись о царящем беспределе в городе, я немедленно поспешил свалить оттуда и к поздней ночи выпрыгнул чуть дальше Кургана. Предстояла тягостная ночь под открытым небом наедине с собой.
Рано утром, когда безжалостное солнце ещё не взошло, я выполз из палатки, сел в ароматную траву и схватился за голову, как тот безумный шотландец на унитазе: двойное дно хвалёной палатки вымокло от одной лишь росы, дорогущий коврик за ночь сдулся почти полностью. Одной-единственной вещью, которая не выводила из себя в лесной глуши под Курганом был спальный мешок: он частично напоминал домашнее одеялко, легко скатывался и утрамбовывался в компактный комочек.
Молочно-белый туман устилал федеральную магистраль. Я никогда не сидел просто так, если никто не останавливался. Лучше шествовать и держать левую руку поднятой, если сзади доносился шум колёс. Меня очень часто спрашивали почему я не страшился смерти в дороге. Я обычно отвечал, что тот, кто боится умереть, тот уже мёртв. Я просто знал, что если я умру, то мало того не вспомню об этом, а даже не замечу.
Умереть сегодня — страшно, а когда-нибудь — ничего.
Я очень быстро сбрасывал атомный вес своего тела. Почти все водилы то ли видя мою худобу, то ли из почтения не позволяли мне покупать еду. В любой дорожной забегаловке я всегда вытаскивал из кармана деньги, чтобы наглядно показать, что я сам куплю себе похавать. В большинстве случаев мне приходилось убирать наличку обратно. Почему эти люди так относились ко мне оставалось загадкой, я не мог заглянуть к ним внутрь. Но после таких вещей, что они мне чистосердечно выкладывали по пути становилось немного яснее. От некоторых дичайших истории даже у прожжённого священника наверно бы произошёл приступ фатальной эпилепсии. Исповедь в храме обычно длилась недолго, а с некоторыми я раскатывал в одной герметичной кабине больше суток плечо к плечу.
Я поймал тойоту рав с перегонщиком. Он купил её в Беларуси и ехал через всю страну на Дальний Восток, чтобы вручить заказчику. С учётом всех расходов он всё равно был в большом плюсе. Чтобы срезать, нам пришлось ехать через Казахстан. О, этот незабываемый вкус густого и забористого лагмана навек в памяти моего нежного языка, который так любили сосать девушки не только ртами, но и глазами: как они это и делали сейчас.
Это был самый длинный маршрут — я добрался аж до Новосибирска. Там мне понравилось только метро высоко над землёй и смешная станция с марсианским названием. Там имелась вписка у девушки, я сбросил скарб и отправился разглядывать центр. Совершенно нелепое место, такой огромный город и ничего нет. Я взял гитару и сидел на лавочке в людном скверике, как лох, не мог решиться расчехлить и немного поиграть на людях.
Мне пришлось вернуться вечером, чтобы успеть проявить уважение и побеседовать с владелицей жилья. Её не было, и вместо неё я столкнулся с другой девушкой, что снимала комнату. У неё была очень диковинная внешность: смесь русской и якутки. Глаза бирюзовые, но эти довольно массивные скулы на мощном черепе. Она поначалу боялась меня, но как только я распахнул рот, так всё и уладилось и дело заладилось.
В Кемерово меня вписала молодая семейная пара. Девушка была выходкой из российского города Яя. Эти были весьма дружелюбные и приятные люди. Я играл им бабочку Люмен. В Кемерово мне очень понравилась уютная набережная с многочисленными скульптурами. Я подолгу пристально разглядывал фигуры и восхищался их творцом: всё располагалось гармонично и к месту. Часто попадались граффити на стенах: это самая вышка уличного декоративно-прикладного искусства, когда пишешь без какой-либо прибыли. Аэрозольные баллоны очень дорогие и быстро заканчиваются и самое отвратительное и мерзкое, что есть только в России — полное закрашивание и уничтожение картин умственно отсталыми коммунальщиками. За несколько минут в ничто превращалось то, над чем корпели всю ночь, тайно и рискованно. Даша была художницей.
