Затем наступил век Просвещения. В этот период отношение к Макиавелли было двойственным: с одной стороны, появился знаменитый памфлет «Антимакиавелли» Фридриха Великого, к тексту которого в немалой степени приложил руку Вольтер, с другой – работа Иоганна Фридриха Криста «О Никколо Макиавелли» (1730), ставшая первой попыткой фундаментального анализа его жизни и творчества: основная заслуга автора состоит в том, что он сместил центр внимания с «Государя» на «Рассуждения», увидев в последнем трактате модель республиканского управления, не привязанную к конкретной эпохе и явившуюся плодом «диалектического», как сказали бы мы, единства двух ушедших в прошлое образцов – Древнего Рима и Флоренции времен Возрождения. Это заметил один из первых подлинных английских республиканцев Джеймс Гаррингтон, бывший советник Карла I, указавший на неизбежность краха монархического устройства государства: в своем капитальном труде «Республика Океания» (1656), посвященном Оливеру Кромвелю и опубликованном в тот краткий промежуток, что отделил казнь Карла I от восшествия на трон его сына Карла II, он описывает идеальную республику всеобщего счастья. По его мнению, как и по мнению Макиавелли, ничто не должно делаться без ведома народа, даже если этот народ, как в случае с Англией, представлен мелкими земельными собственниками, а не popolo – крупной буржуазией и ремесленниками, как в республиканской Флоренции. Кроме того, он скептически относился к идее о постоянной конфронтации между народом и аристократией.
Что касается «энциклопедий» и «словарей» XVIII в., которые задумывались как средоточие мудрости и знаний своего времени, то в них мы наблюдаем значительное разнообразие оттенков. В Большой энциклопедии статья «Макиавеллизм» однозначно трактует это явление как «искусство тирании, принципы которого изложил в своих работах флорентийский писатель и политик Макиавелли». Однако о самом Макиавелли говорится как о «человеке выдающихся способностей» и «эрудите», возможно стремившемся в своем «Государе» преподать народу урок, открыв ему глаза на истинную сущность правителей. В статье «Политика» мы встречаем еще более благосклонную оценку: Макиавелли назван «первопроходцем, глубоко исследовавшим все хитросплетения политики». Наконец, статья «Флоренция» использована как повод для завуалированной атаки на Фридриха Великого: Макиавелли «разработал гнусные правила, которые те, кто на словах осуждал их, на деле слишком часто применяли». Собранные вместе, эти статьи, отдающие дань «макиавеллиевскому мифу» (предсмертному видению рая и ада), тем не менее позволяют сделать вывод о том, что в просвещенных кругах французского общества пробуждается интерес к истинному содержанию творчества флорентийца.
Та же двойственность в отношении к Макиавелли обнаруживается у Монтескье. Подсчитано, что он цитирует его девять раз, называя «великим человеком», но также критикуя, особенно по поводу благотворности раскола между народом и аристократией. Но и французский философ не гнушается заимствованиями из Макиавелли, особенно явными в «Размышлениях о причинах величия и падения римлян», но присутствующими также в его главном труде «О духе законов». Нельзя сказать, что в них прослеживается прямая преемственность с «Рассуждениями», «Историей Флоренции» или «Государем». В политическом творчестве Монтескье идеи Макиавелли не служат предметом полемики или комментария, но они ощущаются, словно оставаясь за кадром, хотя основная проблема, занимавшая Макиавелли и касающаяся жестокого противостояния между тиранией и свободой, волновала и Монтескье, который, впрочем, трактовал ее в более спокойной манере (до возникновения либерализма оставалось не так много времени).
Руссо в трактате «Об общественном договоре», опубликованном в 1762 г., причисляя Макиавелли к республиканцам, выражает общее мнение наиболее образованной части общества: «Делая вид, что дает уроки королям, он преподал великие уроки народам. «Государь» Макиавелли – это книга республиканцев». В издании 1782 г. к этому пассажу добавилось авторское примечание: «Макиавелли был порядочным человеком и добрым гражданином; но, будучи связан с домом Медичи, он был вынужден, когда отечество его угнеталось, скрывать свою любовь к свободе. Один только выбор им его отвратительного героя достаточно обнаруживает его тайное намерение; а сопоставление основных правил его книги о государе с принципами его «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия» или его «Истории Флоренции» доказывает, что этот глубокий политик имел до сих пор лишь читателей поверхностных или развращенных».[97] Одного этого замечания, высказанного во весь голос, оказалось достаточно, чтобы порвать с многовековой традицией примитивного понимания идей Макиавелли, и Руссо, имевший собственный взгляд на «коварство» флорентийца, читал и перечитывал его произведения, приходя к мнению, что разделяет многие из убеждений Макиавелли, в том числе наиболее оспариваемый тезис о пользе внутренних конфликтов в условиях настоящей, а не коррумпированной республики.
