Максим и Фёдор полностью

1986

1980–1986

Лет десять тому назад, осенним вечером я увидел у метро картонный плакатик, на котором крупным старомодным шрифтом значилось: «Ужасы Достоевского». Под плакатиком стояла будка (чуть поболе трансформаторной) с отверстием, куда зритель всовывал голову и наблюдал ужасы. Желающие посмотреть даже образовали небольшую очередь – заплатив 20 копеек (4 поездки на метро, худо-бедно), они несколько секунд созерцали что-то и, заметно повеселевшие, выказывая явное одобрение увиденному, отходили.

Естественно, я тоже посмотрел. На маленькой сцене без декораций, на фоне нехитрого задника (окно, комод, кровать) стояла деревянная кукла размером со стандартную Барби, одетая в черное платьице и платочек. Угрожающе урча, как самокат, на сцену выдвинулась другая кукла, несущая в ручках топор. Доехав до первой куклы, она передернулась и тюкнулась об нее всем туловищем и топором: раздался звук щелбана, и старуха-процентщица (как догадывался любой зритель) резко наклонилась назад, почти коснувшись головой пола. С довольным уханьем Раскольников попятился и покинул сцену.

Любопытно, что если зачарованный зритель не торопился отходить, он видел повторный наезд Раскольникова на восставшую старуху, что содержало намек на некоторую, скажем, «топорность» приемов Достоевского, неизменность его штампов, но и на «вечное возвращение» подобных трагедий. В этом можно также усмотреть принцип орнамента, свойственный архаичным культурам и стилизациям под них (например, в пьесе Ремизова «Царь Максимилиан» встречаем двадцатикратные повторения).

Вечерний плакатик «Ужасы Достоевского» манил, как «магический театр» у Гессе. Крайняя быстрота представления относила созерцаемое скорее к пластическому искусству, где произведение воспринимается единым импульсом, нежели к драматическому, которое разворачивается во времени. Однако для пластического произведения все было сработано слишком халтурно, самый благожелательный взгляд не усмотрел бы здесь продуманную примитивистскую или экспрессионистскую эстетику.

Забота о пластической реализации в «Ужасах Достоевского» шла побоку, что свойственно всем концептуальным проектам. Подобные произведения есть магистральная линия развития современного искусства, с той разницей, что они не так простодушны, менее похожи на откровенный аттракцион, ибо неинтересны, скучны. Именно по этому параметру «Ужасы Достоевского» не тянули на Венецианскую биеннале – они были понятны прохожим у метро и не нуждались в кураторе и искусствоведе, которые истолковали бы систему умозрительных понятий и отношений, только и принимаемую во внимание при оценке концептуального произведения искусства. (Система понятий в «Ужасах Достоевского» апеллировала к «Преступлению и наказанию» – юмор и эстетический феномен заключались лишь в редуцировании сложной системы к нехитрому тюканью топориком.)

Теперь поясню, отчего и я, возможно не без влияния этого кукольного представления, подпустил концептуальности, хоть и предпочитаю самодостаточные эстетические феномены – живопись маслом, литературу… музыку всякую. А тут вдруг комиксы.