Максим и Фёдор полностью

Персеваль жил с матерью в бедности. Его отец и братья, славные рыцари, погибли за честь прекрасных дам, и мать, желая избавить Персеваля от мужской доли, поселилась с ним от греха подальше в заброшенной деревушке – но уже подростком Персеваль повстречал ослепивших его своим великолепием рыцарей и пожелал присоединиться к ним. Заливаясь слезами, мать отпустила сына, посоветовав чтить прекрасных дам, ежедневно ходить в церковь, где он сможет получать пищу, и не задавать лишних вопросов. Догоняя рыцарей, Персеваль наткнулся на шатер, где одна прекрасная дама ожидала своего возлюбленного за столом, полным яств. Юноша, до того видевший только нищие лачуги, принял шатер за церковь, потому он без лишних вопросов обнял даму и накинулся на еду, радуясь, что так точно выполняет советы матери.

А в это время неподалеку, в замке Грааля, правил Король-Рыбак. Он жестоко страдал от раны в бедро, эта рана была катастрофой для всего королевства, везде скорбь, уныние и разруха. Со времен Тайной вечери в замке хранилась священная чаша, исполняющая заветное желание – любого, кроме короля. Исцелить короля, как было предсказано, сможет только забредший в замок невинный дурак (таков перевод имени Персеваль).

Когда эти события будут излагаться в американском «блокбастере» (или даже опере Вагнера), то после некоторого количества затруднений и подвигов Персеваль найдет замок и с триумфом овладеет священной чашей. Но не таков средневековый миф: Персеваль, конечно, совершит множество подвигов и даже, сам того не заметив, побывает в замке – но так и не исцелит Короля-Рыбака. Похоже, что замок физически не существует, это духовная реальность. Поэма Кретьена де Труа (как и все ранние версии мифа) не о том, как найден замок Грааля, а о том, что его следует искать всю жизнь. Это история о процессе индивидуации, то есть процессе постоянного приближения к идеальной целостности личности.

Понятно, что юнговская школа аналитической психологии нарадоваться не может на миф о Персевале, ведь он раскрывает основы мужской психологии. Понять смысл всех сюжетных поворотов легенды означает понять мужчину в критические моменты его жизни, когда он ищет основу и назначение бытия, совершая странствия и испытывая тяжкие муки, в то время как священная чаша Грааля, возможно, находится в соседней комнате.

Но увы, никто сейчас не читает эту великолепную, полную архаической нежности книгу.

Холст, масло. 110 × 76 см. 1999

Переводить – опасное занятие. Набоков предлагает подвергать неважных переводчиков (не сумевших передать прелести оригинала) жесточайшим пыткам, добавляя, что поэтический перевод, впрочем, дело почти безнадежное: «Как только берешься за перо переводчика, душа этой поэзии ускользает и у вас в руках остается только маленькая золоченая клетка».

Действительно, когда Лермонтов переводит Гёте – это просто случай. Поэт написал стихи, импульсом к написанию которых послужили стихи другого поэта.

Любая литература – это скорее музыка фраз, чем изложение событий, а уж «если поэзия поддается пересказу – это вернейший признак отсутствия поэзии» (Мандельштам).

Поэтому надо или читать Данте по-итальянски, или считать перевод все же условным, что и делает картину «Божественная комедия» похожей на комикс. Это условность, когда нахохленный чурбачок Дант произносит: «…всю кровь мою пронизывает трепет несказанный», но, правда, его таким вспоминают современники: «Был неизменно задумчивый и печальный», да и понимающий по-итальянски Мандельштам подшучивает: «На всем протяжении „Божественной комедии“ Дант не умеет себя вести, не знает, как ступить, что сказать, как поклониться». Так что главный герой у меня похож.

Похожа и героиня, персонаж заведомо условный: Беатриче – взрослая девушка – одета в то самое красное платье и зеленый плащ, что были на ней, девочке восьми лет, когда девятилетний Данте полюбил ее.

А вот что я хотел сделать достоверным и безусловным, так это веселенькую расцветку, как в миниатюрах Раннего Возрождения, – без всякой туманности и таинственности.

Холст, масло. 110 × 76 см. 1998

Появлению этой книги в нашей и без того многострадальной стране предшествовала двухсотлетняя хорошо организованная рекламная кампания, поданная в тоне благоговейного испуга: «Обречена будет каждая девушка, которая прочтет одну-единственную страницу из этой книги» (Жан Жак Руссо), «По своим символическим притязаниям эти книги – убийцы других текстов» (М. Рыклин).