Максим и Фёдор полностью

Книга повествует о том, как четверо либертенов (серийных убийц), отобрав множество кандидатов для своих игрищ, отправляются, взрывая за собой мосты, в укромное сверхромантичное убежище (крутые горы и пропасти; стены и рвы; ворота, которые будут заложены кирпичами), далее следуют бесстрастные сексуально-криминальные фантазии с итоговой бухгалтерией – сколько всего оприходовано. Автономная жизнь либертенов полна духоты и спертости, темно. Происходит самозарождение демонического из последовательного атеизма.

Многие знакомы с таким типом поведения (не в столь, конечно, демонической области). Например, мой приятель-моряк, вернувшись из плавания, уходил в так называемую автономку. «Уйти в автономку» и означало – закупить несколько ящиков алкоголя, запереться в квартире и бесстрастно пить там, не обращая внимания на звонки или стук в дверь. Ведь «грандиознейшие человеческие излишества требуют скрытности и неприкосновенного одиночества камеры-кельи» (Р. Барт про «120 дней Содома»). Либертен и моряк-алкоголик, игнорируя последствия, изолируются в фантастическом убийственном мире: там душно и неинтересно, и только страсть, в той или иной степени порочная, многократно механически удовлетворяется.

Конечно, де Сад – фигура видная, одна из ключевых в современной французской философии, но и рядовому читателю он поинтереснее, чем роман о «налил-выпил-отрубился», потому что «исключительно редко встречаются люди, у которых садомазохистский комплекс начисто отсутствует» (Ж. Лели), а алкоголиков в мире всего процентов десять.

Надо сказать, что любое качество, даже само по себе похвальное, развиваясь гипертрофированно, забирая соки от иных измерений жизни человека, творит «автономку» (в великой «Сути дела» Г. Грима губительный автономный мир развивается из сострадания).

Добавлю, что де Сад хорошо отразил популярный взгляд на женщину как на предмет, а не личность, что, заметим, часто совпадает с самооценкой женщины: она ощущает себя предметом роскоши, драгоценностью. В живописи жанр ню – это натюрморт, «мертвая натура», а не портрет.

Холст, масло. 110 × 76 см. 1999

Вторая половина XVIII века. Тень грусти лежит уже на вводных пасторальных сценах (может, название действует?). Обаятельный способный юноша без определенного места жительства и работы гуляет по немецкому городку и его окрестностям. Это (кроме писания писем, из которых и состоит роман) есть его единственное занятие. С необыкновенным жаром Вертер описывает свое пустое времяпрепровождение, воспевая состояние «страсти», к чему бы оно ни прилагалось. Естественно, что вскоре он самым свирепым образом влюбляется. Предмет его страсти, Лотта, помолвлена, ее жених постоянно мешает – помрачневший Вертер уезжает и предпринимает кратковременную попытку честно служить в какой-то канцелярии. Все это ему обидно и не по нраву, он возвращается к Лотте и ее уже мужу на верную гибель. «Ваша веселость страшна», – замечает наконец недальновидная Лотта, хотя Вертер с первых встреч дрожал и колотился; это не веселость, это рев раненого зверя. Окончательно отравленный страстью, Вертер стреляет в себя, чем уже некоторое время шантажировал окружающих.

Увы, этот густой романтизм, молнии и бездны – ныне скорее обозначения состояния, а не сами состояния; тем не менее сконцентрированное в небольшом объеме чувство делает произведение сильным, контрастным и монотонным, неврастения Вертера заразительна (орошение слезами чьих-либо рук производится многократно и разными персонажами).

Заслуженная популярность этой книги внушает мысль, что подобный период жизни испытал каждый.

Роман дает клинически точную картину любой зависимости и будет полезен алкоголикам и наркоманам.

Холст, масло. 110 × 76 см. 1999

«Книга должна стоить дорого, – говаривал Розанов, – это не водка». (Горько мне было вспоминать эту фразу в те годы, когда ради бутылки водки следовало отдать в «Букинист» целую пачку книг.) За Шопенгауэра я отдал в середине 70-х настоящую драгоценность – джинсы. Полтора века назад Шопенгауэр котировался меньше – почти весь тираж первого издания «Мира как воли и представления» пошел в макулатуру. Неудивительно. Тяжело читать основательный анализ безотрадности этого мира. За схожее мироощущение Гёте ругал Бетховена: «Он, конечно, не ошибается, когда говорит, что наш мир отвратителен, однако подобными утверждениями не делает его более привлекательным». Вот точка зрения мудрого светского человека: знай, да помалкивай. А по поводу старания представить мир более привлекательным Шопенгауэр заметил: «Оптимизм, если только он не безответственная болтовня… представляется мне не просто абсурдным, но и поистине бессовестным воззрением, насмешкой над невыразимыми страданиями человечества».