Максим и Фёдор полностью

Один профессор-славист из зарубежного университета, увидев их, выразил одобрение моему намерению ознакомить молодое поколение с шедеврами литературы, а то они не читают ничего. Честно говоря, я рассчитывал на обратное: ознакомить людей с пластическим способом мышления. Живопись – эзотерическое, наименее популярное из искусств. (Как я ранее писал: число людей, нуждающихся в живописи, столь незначительно, что критики временно считают живопись как бы несуществующей.) Мышление с помощью слов у каждого задействовано постоянно, а пластическое без видимого ущерба может быть атрофировано даже у художника (впрочем, и мышление с помощью слов не тождественно умению воспринимать литературу). Известен старый способ научить человека грамоте: ему дают прочитать текст, который он и без того знает наизусть, например «Отче наш». Он сличает начертание слов с их звучанием и постигает премудрость грамоты, методику чтения. Вот и я показываю знакомые произведения, подвергнутые перевыражению, переводу с языка литературы.

Механизм перевода прост: пишу до тех пор, пока ощущение от картины не совпадет с ощущением от литературного произведения. Во многих случаях я его и не перечитывал – ведь тогда это будет «изучение», и пыльца ощущения сдуется.

Конечно, с течением жизни восприятие произведения меняется, а то и вообще исчезает – я старался быть объективен, не поддаваться «моему прочтению», то есть субъективным предпочтениям и ассоциациям. Мне лично мерещится, что Дзюньитиро Танидзаки – это будто лодка бесшумно режет черные волны, а физиологический эквивалент поэзии Александра Блока – 150 грамм хорошей водки без закуски; но если просто нарисовать стакан водки или, еще лучше, налить стакан водки – это не будет пластический перевод поэзии Блока, это будет концептуальный проект (и то только в том случае, если искусствоведы и кураторы захотят его истолковать). Так что я старался не отступать от образов произведений, разве что несколько преувеличивал, когда стиль автора допускает преувеличения. Надо ведь добиваться не формального, а сущностного сходства. (Понятно, например, что во времена Шопенгауэра не было телевизоров, но драка слепоглухонемых за обладание телевизором у всякого свидетеля должна вызвать в памяти именно философию Шопенгауэра, это просто центральный пункт его модели мира.)

Холст, масло. 110 × 76 см. 1998

Гомер использовал наиболее элегантную и действенную форму изложения, когда целое показывается через часть, оттого в «Илиаде» описывается лишь эпизод из событий, знакомых нам с детства по «Легендам и мифам Древней Греции». Это некоторые военные действия десятого года Троянской войны, где центральное событие – поединок Ахилла с Гектором.

Обидчивые, чувствительные эллины жестоко молотят друг друга примитивным, но очень красивым оружием. Постоянно вмешивающиеся в ход боевых действий боги (собственно, война – их затея) добавляют нервозности в обстановку.

То есть ситуация очень непростая: занятые внутренними спорами и разборками ахеяне воюют с троянцами, в это время боги играют в них, как в оловянных солдатиков, оберегают или подставляют, обморачивают и вдохновляют; но и это не все, сами боги подчинены слепой судьбе (даже Зевс не обладает полной властью над миром – он поднимает весы судьбы не для того, чтобы вынести приговор участи Гектора, а чтобы узнать ее).

Все это жестоко, хаотично и прекрасно – что, говорят, обычно для весны великой культуры.

Холст, масло. 110 × 76 см. 1999

«Строка теряется, а мысль бесконечна», – говорили в тогдашнем Китае. Строка, конечно, пропала в переводе, описывающем только поверхностный слой, но мы надеемся, что не потеряли мысль и аромат бесконечно далекой эпохи. Может, и так, а может, это обычное постмодернистское прельщение. Знаток эпохи Тан характеризует Ли Бо: «Суровый, сложный, величественный», а другой говорит: «Порывистый, романтический, юродствующий бродяга». Даже общие характеристики противоположны. Поэтому я взял стихотворение попроще.

Отчасти это пейзажная лирика: полезно созерцать то, что приучает к мысли о бренном, – летящие облака, струящийся поток… отчего бы не холмы, усеянные трупами?

В целом это мрачное антивоенное произведение – вещь вполне банальная, но то сейчас, а современники Ли Бо думали иначе. Ян Цзюн (650–692) писал:

Военные стихи Ли Бо полны торжественного ужаса:

впрочем, наблюдать такой пейзаж для многих соблазнительнее, чем дома сидеть за книгой, к тому же этот чарующий кошмар (на радость Мисиме и Лимонову) будет длиться вечно:

Давно ушли эпохи цинской дни, а все горят сигнальные огни…

Холст, масло. 110 × 76 см. 1999