Максим и Фёдор полностью

Мир Шопенгауэра по-настоящему мрачен, счастье и покой в нем – очень редкие, эфемерные состояния. Счастлив, пожалуй, чистый субъект познания, бескорыстно созерцающий мир, ничего не желая, – да где же такого найдешь? Даже камень имеет волю – он хочет свалиться вниз, а с ростом сознания так хочется всего – побольше, тем мучительнее погоня за желаемым. Злая, голодная воля делает единственным содержанием жизни бесконечную и бессмысленную борьбу всего со всем.

Одним словом, следует просто бояться того, кто считает Шопенгауэра своим любимым философом. Но бояться следует и того, кто не любит Шопенгауэра – великолепную мощь его сострадания, юмор описаний нашего эгоизма. Его глубокую и справедливую меланхолию.

Холст, масло. 110 × 76 см. 1999

Говоря о мировой литературе, я никак не могу обойтись без эпитета «мрачный». Неужели даже про Пушкина, ликующего бога нашей литературы?..

Да про него – что угодно. Если он – «наше все», то и мрачный. Каждый замечает свойственное себе, и антология высказываний о «Евгении Онегине» была бы забавной книгой. «Он ничего не отрицает, ничего не проклинает, на все смотрит с любовью и благословением» (В. Белинский). «Пушкин еврей» (Б. Парамонов). Трезвый, взвешенный Гершензон копает совсем в сторонке от остальных: «Пушкин весьма слабо отличает моральное добро от зла… отсюда понятна его затаенная вражда к культуре… вот почему Пушкин ненавидит просвещение и науку».

Ограничусь очевидным. «Евгений Онегин» – трагедия про неудавшуюся жизнь изнывающего от скуки бездельника. Несладко и другим персонажам: Ленский убит, сердце Татьяны разбито, и только Ольга быстро выходит замуж за улана – туда ей и дорога.

Эта тяжелая драма полна такой бесконечной красоты, что от нескольких строк наугад, в любом месте – нас переполняет беспричинная радость, смиряется любая тревога, и рот до ушей.

Столкновение невеселого содержания и восторга от совершенства исполнения есть модель и оправдание этого мира (что бы там ни ворчал Шопенгауэр!), поэтому-то картина «Евгений Онегин» у меня получилась наименее «мрачная».

Холст, масло. 110 × 76 см. 1997

Уж о «Преступлении и наказании» точно говорилось более чем достаточно; из всех священных текстов русского народа это самая крупная мишень. Хочу лишь напомнить о колорите Достоевского: «Мелкий, тонкий дождь пронизал всю окрестность, поглощая всякий отблеск и всякий оттенок и обращая все в одну дымную, свинцовую, безразличную массу. Давно уже был день, а казалось, все еще не рассвело» – и так всю дорогу, что следовало бы учитывать создателям цветных экранизаций. Если, конечно, не ставить задачи передать яркими вкраплениями цвета такие особенности стиля Достоевского, которые на недоброжелательный взгляд похожи на безвкусицы, – гениально, впрочем, сгармонизированные в романе (можно создать гармонию из одних ядовитых красок – Маркес, например).

Серый колорит самый красивый – это и сумма всех цветов в едва ли не умнейшем из русских романов, и незаметность всего неряшливого и торопливого для нас, читателей. Конечно, упреки в адрес Достоевского справедливы. Но легко отметаются. Набоков, желая побольнее обидеть Достоевского, сообщает, что «Преступление и наказание» нравилось ему в 12-летнем возрасте, а Розанов пишет, что «Достоевский как пьяная нервная баба», и т. д. Ну что ж? В каждом человеке жив 12-летний ребенок, а кому же не импонируют пьяные нервные бабы?

Холст, масло. 110 × 76 см. 1997

О елочке в песне повествуется почти исключительно в страдательном залоге, от нее требуется только родиться, расти и быть, а стихии, звери и люди позаботятся о ее судьбе или, если по-другому оценивать эту судьбу, вовлекают ее в свой бесовский хоровод.

Елочке свойственна, во-первых, женственность и пассивность (что, по мнению философов начала века, свойственно всякому русскому характеру) и, во-вторых, несомненная онтологическая величественность при полном внешнем равнодушии.

События сгущаются, увенчиваясь жертвенным триумфом; но, собственно, текст «Елочки» дан на картине (а поскольку для понимания проблематики песни важна музыка, и ноты даны), это освобождает меня от всяких комментариев к этому гармоничному образу.

Холст, масло. 110 × 76 см. 1998

«Превращение» описывает крайнюю, смертельную степень отчуждения от всего человечества. Для изображения такой силы одиночества Кафка с первой же строки разворачивает шокирующую метафору: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».

Поскольку в «Вертере» я уже использовал метафору превращения (сила страсти превращает человека во льва), здесь мы оставим Грегора человеком – ведь пластически одиночество изображается действеннее, чем словами.