Он был «своим» человеком в этом семимиллионном муравейнике. И как-то само собой вышло, что, несмотря на разницу во взглядах (Литвинов был большевик-ленинец, а я в то время был меньшевиком), в первые, наиболее трудные месяцы моей жизни в Англии Максим Максимович стал моим руководителем и патроном»[144].
«Патронат» Литвинова признавали многие эмигранты, окружившие его ореолом уважения. Тот же Майский, приехавший в Лондон в конце 1912 года, восхвалял в мемуарах качества друга: «Сильный и трезвый ум, твердый характер, умение быстро и глубоко схватывать сущность вопроса, не теряясь в мелочах, острая саркастическая складка, глубокая ненависть к фразе и на редкость организованная деловитость. В противоположность многим эмигрантам, страдавшим от хронической безалаберности, Максим Максимович как-то успевал делать все: и зарабатывать на жизнь, и заниматься общественной деятельностью, и читать книги, и следить за политикой, и по воскресеньям ездить на велосипеде за город»[145].
Майский часто навещал друга на Харрингтон-стрит, куда тот переехал, повысив уровень дохода. Вместе они бывали в Герценовском кружке, в гостях у Клышко или другого большевика, Платона Керженцева[146]. Обсуждали международную обстановку, которая постоянно накалялась. Крупные державы усиленно вооружались, спеша захватить еще не поделенные куски суши; в странах помельче вспышки национализма вызывали войны и восстания. Оформление двух крупных военно-политических блоков – Антанты и Четверного союза – делало мировую войну все более реальной. Осенью 1912 года в Базеле состоялся чрезвычайный конгресс II Интернационала, участники которого призвали использовать будущую войну для «свержения господства капиталистов». На самом деле социал-демократические партии, благополучно вписавшиеся в политическую жизнь своих стран, поддерживали общую военную истерию.
Ленин наблюдал за приближением войны из местечка Поронин в австрийской части Польши, где отдыхал летом 1913 года. В июне он выехал оттуда в Швейцарию в связи с болезнью жены, которой в Берне сделали операцию. У постели больной Ильич не засиделся, а умчался в Женеву, чтобы выступить перед русскими эмигрантами с чтением реферата по национальному вопросу. К выступлению, назначенному на 10 июля, в город приехал и Литвинов – вероятно, по приглашению самого Ленина. Большевичка Татьяна Людвинская вспоминает: «Литвинов пришел в косоворотке с пояском, производил впечатление типичного большевика-профессионала… После реферата Владимир Ильич попросил товарищей выступить с сообщениями. Слушал внимательно, иногда записывал, задавал вопросы, старался выжать из них все, что они знают или должны знать о положениях в своих странах. Литвинова Владимир Ильич попросил сделать подробное сообщение о настроениях английского рабочего класса, его лидерах, о положении в Международном социалистическом бюро, с которым Литвинову уже приходилось иметь дело»[147].
После этого Ленин с Литвиновым долго говорили о чем-то с глазу на глаз. Вероятно, первый сделал второму предложение быть представителем большевиков в упомянутом бюро – оно было исполнительным органом II Интернационала и собиралось несколько раз в год в разных городах. Каждую социалистическую партию представляли по два делегата, причем РСДРП с общего согласия делегировала в бюро одного большевика и одного меньшевика. Литвинов должен был сменить там самого Ленина, который предвидел, что в случае войны Интернационал неминуемо распадется, но все равно хотел сохранить в его руководстве своего человека. Им также двигала необходимость борьбы против меньшевиков – после Пражской конференции 1912 года единство партии окончательно стало фикцией и обе ее части пытались заручиться поддержкой зарубежных коллег. К тому же многие меньшевики стали сторонниками «ликвидаторства» – движения за переход русских социал-демократов на исключительно легальные методы борьбы, к которому на Западе относились вполне сочувственно.
Встреча с вождем еще больше подняла авторитет Литвинова среди эмигрантов. По возвращении к нему явились супруги Клышко, и Шейнис пишет: «Филис была шокирована видом конуры, в которой жил Литвинов, и тут же предложила ему переехать к ним на Хай-стрит»[148]. На самом деле, по свидетельству Майского, литвиновская квартира была вполне удобной, хоть и скромной, и забота супругов диктовалась, вероятно, желанием угодить влиятельному «патрону». Вскоре среди эмигрантов поползли слухи о романе Фи-лис с ее квартирантом, на которые намекает и Шейнис, говоря (несомненно, с чьих-то слов) о ее «навязчивом внимании». Слухи ходили и позже – о том, что этот роман продолжился в Москве и сын Клышко Давид, родившийся в 1929 году и ставший позже известным советским физиком, был на самом деле сыном Литвинова. Так это или нет, сказать невозможно, но в 1920-х годах Николай Клышко, прежде друживший с нашим героем, стал относиться к нему враждебно, а вот Давид еще долго поддерживал дружбу с литвиновской семьей.
